Кадр из фильма «Персона»© Svensk FilmindustriКак и многих сегодняшних режиссеров (Джессику Хауснер, Брюно Дюмона, Альберта Серру и др.), Бергмана остро волновал феномен религиозного сознания — вернее, кризис и мутации религиозности в послевоенном мире. Воспитанный в строгости отцом-пастором (самым жестоким наказанием в семье был бойкот, который объявляли мальчику за особо тяжкие проступки), взрослый Бергман стал, по меткому определению современников, «лютеранским атеистом». Проблема Бога — точнее, его молчаливого бойкота человечества — возникает в каждом втором его фильме, от сравнительно ранней «Летней игры» до зрелой «Седьмой печати».
Максимальной концентрации бергмановский нигилизм достигает в «трилогии веры» («Сквозь тусклое стекло», «Причастие», «Молчание»). Признавая наличие некоего духовного измерения в жизни человека, Бергман отказывается прописывать его по ведомству церкви (героине «Стекла», к примеру, Бог является в макабрическом образе черного паука), буквально понимая утверждение «Бог есть любовь». Манифестом такой безбожной религиозности может служить «Летняя игра»: после гибели любовника героиня-балерина отрекается от безучастного Бога и надевает на себя скорбную маску трудоголика. Но после перверсивной проповеди то ли шута, то ли черта — актера в костюме Коппелиуса из «Сказок Гофмана» Оффенбаха — она исповедуется, отдав хронику своей прошлой любви (дневник покойного) своему нынешнему мужчине, редактору бульварной газеты, и сама отпускает себе грехи.
В какой-то момент («Седьмая печать») место карающего Бога у Бергмана заняла смерть, но после опыта комы, пережитого во время хирургической операции, режиссер потерял пиетет и перед ней, уйдя в радикальный агностицизм.
