8 ноября 2013Кино
16009

Почему я не Служкин

Инна Денисова, Василий Корецкий и Денис Рузаев не могут испытать радость узнавания себя в герое фильма «Географ глобус пропил»

 
Detailed_picture© Наше Кино

Инна Денисова: Давайте я начну. Фильм, как утверждают создатели, снят «по мотивам» романа Иванова, написанного в конце 90-х, когда одно время сменялось другим. В киноверсии действие происходит на 10 лет позже, и мы видим героя не 28-летним, каков Служкин у Иванова, а 40-летним, что скорее отсылает нас к «Полетам во сне и наяву».

Василий Корецкий: И ко всему корпусу семидесятнического кино про то, как пуста и безысходна жизнь в Советском Союзе.

Денисова: Но проблема безвременья заменяется в «Географе» проблемой кризиса среднего возраста. Плюс герой наследует литературную традицию — он как бы и Гамлет, и одновременно «лишний человек».

Корецкий: И в этом главный вопрос к фильму. Ведь непонятно, по отношению к чему Служкин лишний, что есть то цельное, которое не впускает его в себя. В 1970-х годах в Советском Союзе было ясно, из чего он исключен: из советского коллектива, из утопии, которая накрылась — и все понимают, что она накрылась. Дальше возникает типичная для русской культуры диспозиция: герой, который хочет жить не по лжи, не может социализироваться в обществе, которое, как он считает, живет неправдой. Нюансы такого расклада могут быть разными: в «Утиной охоте» мы видим, что это обуржуазившееся, халдейское общество не так уж и страшно, а в «Полетах во сне и наяву» мы видим, что герой вообще-то идиот. В «Осеннем марафоне» хорошие вообще все. Но в героях этих фильмов, которые, безусловно, дороги и Хабенскому, и режиссеру Велединскому, все-таки отражается их эпоха. Эпоха остановки. А тут я не понимаю, какое общественное соглашение отказывается подписывать герой. Он просто торчит, как гвоздь, и все.

Денисова: Да, но возвращаясь к твоим словам, что герой Янковского был идиотом: на самом деле этот же упрек произносится и в «Географе» — в современной терминологии. Жена говорит Служкину, что он — лузер. Очень характерное слово именно для нашего времени, его нет у Иванова. А, например, в «Полетах во сне и наяву» несколько раз по отношению к герою употребляется слово «подонок».

Но все-таки принципиальное различие героя, сыгранного Хабенским и героя Иванова (и Янковского) — в том, что последние проходят некий путь. Ивановым этот путь описан во второй части книги, когда учитель с учениками идут в поход. У Служкина происходит огромная внутренняя работа, он проделывает путь от нелюбви к обретению настоящей любви… На самом деле там, в книжке, очень много всего происходит. Во время этого байдарочного похода они проезжают церковь, и там масса ощущений героя в связи с посещением церкви. Они проезжают зону…

У писателя Иванова это все проговорено открытым текстом: я за этот поход, за эти несколько дней прошел большой путь — и в книжке он от точки А до точки Б зафиксирован, а потом еще героем осмыслен. Служкин Иванова ищет в себе любовь, и он ее находит. Даже герой Янковского в «Полетах во сне и наяву» проходит свой путь. Как вот у Гребенщикова: «Вышел, чтобы идти к началу начал, но выпил и упал — вот и весь сказ».

А вот этот герой поражает тем, что здесь не то что он сам не проходит никакого пути — а даже ни режиссеру, ни сценаристу не пришло в голову, что герой должен вообще-то куда-то двигаться.

Корецкий: Это феноменально, конечно, что человек, с которым ничего не происходит, абсолютно статичная фигура, сделан героем. Зачем за ним наблюдать?

Денис Рузаев: Статичный герой, на самом деле, неплохо вписывается в одну кинематографическую традицию — в традицию «нового Голливуда». Там тоже большая часть героев имела одну важную черту, свойство — неспособность к поступку. Герой «нового Голливуда» определялся тем, что он не совершал поступков, бежал от них. Но он был обязан при этом сгинуть в финале, в этом его суть. Как Джек Николсон в «Пяти легких пьесах» — он садится в кабину дальнобойщика и уезжает куда-то. И понятно, что эта дорога — в небытие. «Географ» был бы в пять раз мощнее — при всех его недостатках, — если бы в финале по-другому была решена эта сцена, когда он вышел на балкон — и вдруг его там нет. «Мама, где папа?» Именно такой финал, мне кажется, диктуется логикой сюжета.

Кстати, в фильме все же есть один момент трансформации, момент, когда у героя что-то включается в голове. Помните, Служкин с влюбленной в него ученицей во время похода добираются до порогов и видят, как остальные ребята переправляются через них. И вот он садится на землю и говорит: «Как же давно я не звонил маме».

Денисова: Это чистая цитата из «Полетов во сне и наяву»! Этого нет в книге, таким образом артист Хабенский передал привет артисту Янковскому. Только если там с мамой связан целый мотив, здесь это просто фраза без смысла и контекста.

Рузаев: А что говорил тебе в интервью Хабенский, что он сам играл?

Денисова: Он упрощает, мне кажется, так же как упрощает режиссер. Он как-то очень болезненно воспринял мой вопрос, в чем трагедия героя. Он все повторял: «Да нет никакой трагедии…»

Корецкий: Да в том-то и дело, что нет никакой трагедии. Есть просто постоянный стазис. И непонятно, что за кино мы тогда смотрим. Это комедия? Это мелодрама? Если нет трагедии.

Рузаев: Если нет трагедии героя, а герой при этом ощутимо несчастен, значит, должен быть трагичен мир вокруг героя.

Денисова: А он так, знаешь, ощутимо несчастен фразами из писателя Иванова. Потому что писатель Иванов описал несчастье своего Служкина. Служкин в фильме вовсе не несчастен. Но иногда он вдруг произносит фразы другого, книжного Служкина, которые ему — как ботинки не своего размера.

А зритель оказывается в полном недоумении, когда герой-шут вдруг начинает произносить книжные монологи: они в этот рисунок роли не ложатся, вываливаются. И, соглашусь с тобой, там очень важен финал. Вот в «Полетах во сне и наяву» очень крутой финал, там же Янковский метафорически умирает — он себя буквально забрасывает землей, закладывает травой. В книжке Служкин смотрит с балкона, и перед ним «расстилается лучезарная пустыня одиночества» — это последняя фраза романа. Но вот попробуй кинематографически осиль фразу про «лучезарную пустыню одиночества»!

© Наше Кино

Корецкий: Интересно, почему, несмотря на все, что мы тут наговорили, это кино так нравится зрителям?

Рузаев: Мне кажется, оно приносит утешение...

Корецкий: То есть основной контингент зрителей этого фильма — это женщины 40 плюс? Кстати, вы заметили, какой важный акцент в фильме ставится на то ли импотенции, то ли фригидности Служкина — я так понимаю, это качество появилось именно в фильме? Ему ничего не хочется во всех смыслах. У него нет внутреннего метания, суматохи, он абсолютно спокоен в своем упадке, бесчувственен, ему комфортно. У него нет внутренних волнений, его не тянет никуда, не мечется он и внутри. Это как бы бунтарь — пьяница, но безобидный. Это такой персонаж фильма «Сумерки» — вроде как вампир, но кровь не пьет, вроде как бабник, но никого не трахает, а если и трахает, то беззаветно, исключительно для того, чтобы женщине было хорошо. Мне кажется, это и импонирует зрительницам, которые видят в нем идеальный типаж русского мужчины. Есть же в русском массовом сознании такая пара — женщина материнского типа и пьющий раздолбай, олух, за которым нужно присматривать.

Денисова: Но в «Полетах во сне и наяву» герой Янковского по сути такой же.

Корецкий: Нет! Он, в отличие от героя Хабенского, человек опасный, деструктивный, он разрушает все, к чему прикасается. Это человек, который способен причинить боль людям вокруг, о него можно порезаться. А о героя Хабенского порезаться нельзя, он же не способен ни на какой поступок. Это не Макаров, и в этом его идеальность. У него все есть, кроме вот этой черной изнанки.

Денисова: Велединский в интервью «Новой газете» говорит, что они создавали «князя Мышкина» — это, к слову, о герое-идиоте. И та черта, о которой ты говоришь, — это мышкинская черта. Он всех любит, он всем прощает. При этом создатели фильма какие-то трогательные черты Служкина намеренно стирают. В книжке, когда класс идет на экскурсию и все разбегаются, а Служкин остается с Машей, он очень увлеченно рассказывает ей про то, что его правда волнует. Он говорит: «У меня отношение к рекам как к женщинам». А в фильме Маша говорит ему: «Да что вы, Виктор… да вам же самому неинтересно». То есть все хорошее, всю наполненность героя они почему-то сознательно вычищают. Один из трогательнейших моментов книги превращается в то, что это просто какой-то учитель-быдло, которому самому ничего не интересно.

Корецкий: Так он и есть в фильме абсолютный учитель-быдло с самого начала. Может быть, это такая намеренная диверсия против интеллигенции?

Денисова: Я еще хотела сказать, что меня удивил выбор книжных реплик героя. У сценаристов был очень благодатный материал, потому что им не нужно было придумывать диалоги: у Иванова изобилие всевозможных шуток и присказок, и это очень помогает зрелищности фильма. Публика ржет, очень смешно, правда. Но при этом у Иванова ровно такое же количество очень серьезных высказываний, персонаж бесконечно раскрывает себя, постоянно артикулирует свои состояния, ну вот как эта его идея современного святого. Он говорит: «Я хотел бы такую абсолютную любовь, чтобы я не был залогом ничьего счастья и моего счастья никто не был залогом». И эта фраза встречает непонимание зала. Органичная книжному герою, она противоестественна Служкину, которого мы видим на экране. Зритель правда не понимает, — что это было? С чего вдруг философствует клоун, быдло и инфантильный эгоист?

© Наше Кино

Корецкий: Ну потому что авторы фильма явно хотели избавить героя от постоянного внутреннего монолога.

Денисова: Да, они его не нагружают вообще, чтобы зритель не переутомился, не дай бог. Ну а зачем? Пусть он и дальше шутит. Вот эта трагикомическая ирония у него получается.

Корецкий: Тут не то что упрощали героя, он выглядит просто утрированно, пародией.

Денисова: В книжке у героя богатый словарь и эрудиция, он разговаривает фразами: «Они набросились на меня как Первая конная на синежупанников…» Герою фильма таких фраз не оставляют, очевидно, жалея зрителя, который скажет: че такое, какие, в натуре, жупанники?

Корецкий: То есть, выходит, фильм снят с точки зрения учеников Служкина? Целевой аудиторией является эта ненавидимая им масса посредственностей? То есть мы видим историю этого героя глазами двоечника с задней парты.

Вообще меня очень интересует этот вопрос с целевой аудиторией. Мне не совсем понятно, кто может ассоциировать себя с этим героем.

Рузаев: Я когда смотрел, пытался посчитать, сколько лет Служкину. Мне кажется, ему еще нет сорока.

Денисова: Ну, сколько Хабенскому, столько и ему. А в книге Служкину 28.

Рузаев: Но он не вписывается ни в один возраст, он не похож ни на 32-летнего, ни на 40-летнего. Это человек между поколениями.

Денисова: Я думаю, они боялись облажаться еще и тут. Побоялись снимать 90-е, чтобы их еще за недостоверность заклевали. Потому что облажаться очень легко, на самом деле. И так масса проблем, еще поди историческую эпоху воссоздай, поэтому им было проще так. Но, на мой взгляд, это можно простить, если ты это сегодняшнее время объяснишь чем-то еще, кроме должности этого Будкина, который… кого он там, Капкова играет, пермского Капкова? Кроме этих надписей «Счастье не за горами» и прочих айфонов учеников.

Рузаев: Да, только знаки времени, но без духа времени.

Корецкий: В итоге герой одной эпохи помещен в другую — и пока его туда пропихивали, из него выдавилась вся фактура, слезла вся кожа, и остался просто штамп. Остались шуточки, осталась окуджавка, грубо говоря, а за ней ничего не стоит. Мы же не можем сейчас слушать Визбора и Окуджаву так, как их слушали современники. Сейчас все это выглядит комично, потому что эти песни сегодня лишены той социально-культурной ауры, на которую они опирались и которую сами же и создавали. Они не вызывают ностальгии, потому что за ними стоят не наши воспоминания, а чужие — родителей, к примеру. Также и Служкин в фильме является воспоминанием о чем-то, что было, но воспоминанием, очевидно, не режиссерским, а чужим, и поэтому там только внешние жесты воспроизведены, и то неточно.

© Наше Кино

Денисова: Но вот ведь Данила Багров, герой своего времени, тоже был человек-штамп, герой-формула, но он был настолько цельным!

Корецкий: Данила Багров амбивалентен, он — персонаж, на которого очень разные люди могут легко спроецировать свои переживания. Видимо, здесь был примерно такой же расчет: это отсутствие четких позиций и мотиваций предполагало, что Служкин тоже послужит таким сосудом, который каждый зритель сам наполнит своими переживаниями или воспоминаниями. Но проблема в том, что вместо того, чтобы служить этакой гуттаперчевой формой, которую каждый сам под себя мнет, получился сосуд, звенящий пустотой. И наполнять его как-то совсем не хочется. Ты не можешь туда поместить себя, потому что сразу обо что-то спотыкаешься, в итоге по экрану движется какой-то слепок, Голем — ходит, дышит, все нормально, но внутри у него ничего нет.

Денисова: И еще раз: у Иванова-то вся интроспекция героя формулируется, можно прочитать все, что он думает, внутренние монологи все артикулированы. Или герой Янковского в фильме Балаяна — он делает то же самое, но кинематографическими средствами… Помните главный эпизод фильма, когда Янковский берет тарзанку, оборачивается и просто так вот смотрит из-под руки, смотрит так, что у тебя опускается все внутри. Человек не делает ничего, просто его взгляд — это вся его исковерканная, несчастная жизнь. Ты понимаешь, какой здесь масштаб трагедии. А в «Географе», в общем, нет ни одного эпизода, которым попытались бы этого героя как-то объяснить.

При этом начинается-то фильм перспективно: в вагон электрички заходит несчастный человек и поет песню Кипелова «Я свободен». Это очень хороший ход, он работает. Кипелов же — чувак из советского времени, с одной стороны, а с другой — он написал эту песню в переломный момент, эта песня звучала, когда еще кто-то мог к ней серьезно относиться, и ее правда до сих пор на полном серьезе в караоке поют в провинции, поют в электричках. То есть это такая песня, которая соединила как бы три эпохи. Это удачный момент фильма. А дальше, если говорить про музыку, то вот эта певица Пелагея с русскими народными песнями... это неудобно, прямо испытываешь мучительное чувство неловкости за русскую народную песню. Еще бы «Степь да степь кругом» спели.

Корецкий: А когда герои веселятся под «Владимирский централ» — это удобно?

Рузаев: Но там вся сцена призвана вызвать омерзение.

Денисова: «Владимирской централ» — это с той же целью, что Пушкин, которого вечно читает своим бабам Служкин, с той же целью, с которой заинтересованного преподавателя превращают в преподавателя, которому ничего не надо. Это намеренное снижение образа персонажа.

Корецкий: В какой-то степени во всем этом даже есть гармония здесь. Герой — такой люмпен-интеллигент, и фильм — такой люмпен-артхаус. Происходит люмпенизация всего: языка, выразительных средств, героя. При этом, несмотря на эту своеобразную цельность, тебя просто корчит оттого, что в фильме нет поэтики. То есть единство художественных средств и героя есть, а поэтики при этом на самом деле нет. Это какой-то адский мир певца Круга и Ваенги…

Рузаев: Нет, ты не прав сейчас! Мир певца Круга и Елены Ваенги не то что не лишен поэтики — ее там даже с избытком. У меня нет никаких эстетических претензий к шансону или подобной музыке, но она мне слишком душу рвет, я поэтому не могу ее слушать (смеются). Если бы фильм «Географ глобус пропил» был таким же...

Корецкий: И тем не менее этот фильм — очевидно зрительский, я уверен, что будут адские аншлаги... А может, тут дело в Хабенском? Может, Хабенский реально способен собрать залы?

Денисова: Хабенский, безусловно, очень обаятелен.

Подписывайтесь на наши обновления

Еженедельная рассылка COLTA.RU о самом интересном за 7 дней

Лента наших текущих обновлений в Яндекс.Дзен

RSS-поток новостей COLTA.RU

Ссылки по теме
Сегодня на сайте
Наше нынешнее состояние похоже на «принудительный аутизм»Общество
Наше нынешнее состояние похоже на «принудительный аутизм» 

Сегодня, во Всемирный день распространения информации об аутизме, вы можете помочь фонду «Антон тут рядом». Почему это важно именно сейчас — объясняет Любовь Аркус в маленьком тексте и маленьком фильме

2 апреля 2020983