5 ноября 2013Искусство
9692

Александр Меламид: «Смерть Сталина поддержали с удовольствием»

Классик соц-арта призывает забыть об искусстве и читать Айн Рэнд

текст: Алиса Богоявленская
Detailed_picture© Алиса Богоявленская

Я приехала к Александру Меламиду в его московскую квартиру. Накануне он сказал мне, что готов встретиться, объяснив это загадочным образом: «От Москвы у меня устали глаза». Он улетал на следующий день. Удивительна манера Меламида разговаривать: вы никогда не поймете, шутит он или говорит всерьез. Или и то и другое, как Сократ. В любом случае полтора часа мы не переставали смеяться.

Алик, что вы такого увидели в Москве, что у вас устали глаза?

— Я практически ничего не видел: какие-то выставки, Третьяковка. Моей маме 95 лет, она приболела, и я приехал в Москву, чтобы сидеть с ней. Я узник материнской любви и никуда не выхожу. Москва как-то рябит, нет ничего соединительного: старый дом, современный дом. Это импульсный свет, как на дискотеке. Когда смотрю на вас, Алиса, мои глаза отдыхают.

А где ваши места в Москве? Где вы родились?

— Я родился в Большом Власьевском переулке, между Сивцевым Вражком и Гагаринским. И прожил там лет девять, затем мы переехали на Цветной бульвар, а потом уже сюда, на улицу Дмитрия Ульянова. Не в эту квартиру, но в этот дом. Это был первый дом-кооператив от Академии наук. Мой отец был ученым, профессором.

Мальчик из профессорской семьи вдруг стал художником? Или вас отправили рисовать?

— Ну меня не отправляли, это было мое личное решение, семья к этому отнеслась без особого восторга.

Но вы поступили в Строгановку, это о многом говорит.

— Для начала я поступил в детскую художественную школу, я начал в 11—12 лет. Сейчас меня журнал Art in America попросил написать о том периоде жизни и прислать фотографии. Я зашел в свою детскую художественную школу. И совершенно обомлел: там ничего не изменилось! Затертые акварельные натюрморты на стенах, это невозможно вообразить! Это было сто лет назад, поразительно, как все сохранилось! Но что-то в этом есть. Кто-то должен держать традицию. Я понял это, когда работал в Ватикане. Люди сидят в тех же креслах и одеждах, а вокруг — современный мир. Мы видим только его часть, ту, которая меняется. А детская художественная школа не изменилась. И ведь это не случайно, она определяет художественную культуру страны.

Я сейчас работаю в госпитале для душевнобольных, лечу их искусством. Мне нравятся сумасшедшие, очень хороший народ.

Но вообще искусство надо прекращать. Мы сделали монстра — мы, художники. Недавно я был в Сингапуре и переехал оттуда в Колорадо. Музей современного искусства ничем не отличается! Это «Макдоналдс» какой-то! Хотя у тех политика даже лучше, у них есть региональные особенности. Так что прежде всего надо закрыть музеи. Жечь тоже хорошо, но я на это не пойду.

А что вы делаете сейчас вместо того, чтобы жечь музеи?

— Я придумал премию для художников старше 75 лет. Многие художники в старости становятся хуже, как Кабаков, но некоторые расцветают! Де Кунинг, например: у него был Альцгеймер, и он совсем выжил из ума — ему давали кисти, и он делал невероятные вещи. Ну, потом Моне, все эти его поздние кувшинки. Тициан вообще стал гением. Микеланджело превратился в какого-то кубиста — ничего закончить не мог, делал абсолютно модернистские скульптуры. У меня есть один приятель, живописец, ему 90 лет. Он стал так здорово рисовать! Просто с каждым годом лучше и лучше, он никогда так хорошо не рисовал.

Почему одни выигрывают битву со временем, а другие нет? Это вопрос свободы?

— Свобода важна, но главное — это ненормальность. В старости едет крыша. В искусстве модернизма надо или быть ненормальным, или имитировать ненормальность. Я сейчас работаю в госпитале для душевнобольных, лечу их искусством. Мне нравятся сумасшедшие, очень хороший народ. И вообще я хочу применить искусство, чтобы оно приносило пользу.

Вы знаете, в последнее время это какая-то навязчивая идея: применить искусство в политике, в борьбе за науку, в лечении людей. Что, слишком много чистого искусства?

— Это же придумали троцкисты: Гарольд Розенберг, Клемент Гринберг. Перманентная революция. Первые модернисты думали, что революция прошла и ты возвращаешься к своим делам. А потом появилась идея Троцкого: революция должна идти все время! Мы все время участвуем в революции, хоть это и буря в стакане воды, все время надо что-то изменять, над чем-то смеяться, что-то разрушить, бесконечный процесс, успокоиться невозможно. Мы все время на баррикадах, на баррикадах искусства. Сейчас в Америке это не работает. Но в России это осталось, здесь можно сделать художественную акцию и загреметь в тюрьму! Я бы мечтал что-то сделать и загреметь в тюрьму!

Алик, вы уже сделали — на Бульдозерной выставке у вас у всех была прекрасная возможность!

— Тогда это и было то же самое! Ты понимаешь, что это имеет общественный смысл! Потому что в Европе и Америке это не имеет никакого общественного смысла. Замкнутая система, всем что-то достается, и все довольны. Модернизм начался как мелкие секты, которые за что-то боролись, и сейчас эти секты разрослись в огромные организации, настоящая церковная жизнь. Можно управлять финансовыми потоками, купить себе дорогие часы. Но все это строится на мучениках. Как в христианстве: мученики жертвовали собой, а потом жирные попы объедались. Вот это точная аналогия. Ван Гог страдал и был сумасшедшим, а теперь Кабаков живет как царь, но без Ван Гога его бы не было. Ну что же, скажете вы, живем как люди наконец-то! Добились! Большие дома, нам платят... Но без мучеников мы никто! Если бы они не мучились, то нас бы не было. Ну ничего, даже хорошо (смеется). Хорошо жить хорошо, зачем мучиться!

А расскажите про Бульдозерную выставку. Сколько вам было лет?

— Мне было много уже! В 74-м мне было 29 лет. Старый был. Вам сколько сейчас? Ну вот, через четыре года будете бороться с властью. Может быть, кстати говоря. Посмотрим. Если я доживу, поговорим с вами через четыре года, что произойдет.

Мы хотели выставиться и предложили это Оскару Рабину. А он все это развил и организовал. Оскар — гениальный человек, был и есть. Очаровательный дядечка. Но он был старше, другое поколение. Мы пошли к ним, потому что они были уже известными художниками. Это поколение — Кабаков, Рабин, их искусство меня особо не волновало и до сих пор не волнует, но это были люди, которые могли что-то сделать. У них были связи, которых у нас совершенно не было. И все получилось! Но это был гений Оскара, все держалось на нем.

Но вообще искусство надо прекращать. Мы сделали монстра — мы, художники.

Мы говорили: надо сделать выставку. Все, в том числе Кабаков, объясняли, что сейчас самое плохое время и ничего делать нельзя. И действительно, в тот момент закрутили гайки как никогда. Раньше они выставлялись в научных институтах, но потом все это разогнали. Даже в Курчатовском институте, где была относительная свобода, все закончилось. Но даже тогда вход на эти выставки был по приглашениям и по пропускам, никто их особо и не видел.

Я говорил: наоборот, сейчас самое подходящее время для выставки! «Почему?» — спрашивали меня, и на это у меня был аргумент, на который возразить было трудно: «Ну мы же появились! Это не могло быть случайностью». И так и оказалось — раз мы появились, значит, и время изменилось. Но тогда это было не совсем ясно.

Вы понимали, чем это может закончиться?

— В большой степени это были юношеская безалаберность и безвыходное положение. А если нет, тогда что? К тому же мы были приперты к стенке.

А кого вы считаете своим поколением?

— Мы были младше, чем шестидесятники, наше поколение — это мы с Комаром, Косолапов, Соков. Но это было уже после Бульдозерной выставки. Я бегал и говорил всем: «Хочешь бессмертия? Присоединяйся к соц-арту». Меня все посылали куда подальше. Но я как-то уверовал, а когда слово было придумано, то все встало на свои места.

Комар тогда жил на Аэропортовской с женой, он, видимо, приехал ко мне накануне. Вроде бы это близко, но надо было добраться до метро, от метро. И еще нести с собой мольберт, ведь это было на поле. Знаете такие алюминиевые мольберты? С длинной палкой! Они еще существуют?

Еще можно встретить в мастерских. Алюминиевые, как ложки в советской столовой.

— Правильно, как ложки. Феноменально! Есть вещи, которые не меняются. Неужели их еще выпускают?

© Алиса Богоявленская

Алюминиевые уже нет, но конструкция существует.

— И вот этот мольберт надо было еще достать. Я сомневаюсь, можно ли было его купить, нам пришлось где-то доставать. Было много проблем, но они были разрешимы. У нас была одна работа, «Двойной автопортрет».

Которая погибла...

— Да, но мы сделали с нее копию, авторский вариант. Кстати, у меня прямо сейчас родилась замечательная идея — сделать фальшивых слонов!

Что?!

— То есть работа сделана не слонами, а мной. По-моему, хорошая идея. Подделка! Я помню, как проводил несколько лет назад на Christie's аукцион картин, которые нарисовали слоны. И там был silent auction: это когда рядом с работой висит бумажка, на которой ты пишешь, сколько хочешь заплатить за работу. И один мой приятель, человек небогатый, присмотрел себе работу, но цена вдруг стала расти. И когда кто-то направился к картине, он ему тихо сказал, показывая на меня: «Это не слон! Это он сам нарисовал!» И цена перестала расти.

Он перебил коммерцию. Получается, вы с Комаром не участвовали в рынке дип-арта?

— Нет, абсолютно. Нас вообще не считали за художников. Веселые ребята. Смешные. Против советской власти. Но это не искусство. Это все воспринимали как развлечение и стеб. После бульдозеров мы «прославились», но наша репутация как художников не повысилась.

А интерес со стороны органов?

— Органы? Ха-ха-ха! Мы были молодые, органы реагировали замечательно! После Бульдозерной выставки мы сидели у Глезера на Преображенке, окруженные черными машинами. Глезер говорит: «Звонят из испанского посольства. Сейчас буду говорить по-испански». Он говорил на всех языках одинаково. Все: «Тише, сейчас по-испански будет говорить!» Потом еще: «Что делать?.. А напишем письмо... в Политбюро!» Все: «Правильно, напишем в Политбюро! И в ЦК КПСС!» (долго смеется). Это был идиотизм! Комедия. Она могла окончиться трагедийно, но когда вспоминаешь это... Абстракционисты и советская власть — какое-то сумасшествие! Со всех сторон были какие-то идиоты. Мы сами были полными идиотами, но и наши противники были идиотами, так что мы были на равных. А там сразу появились корреспонденты, интерес. Мы почти не говорили ни на каких языках. Только вот Глезер говорил. Но он на всех языках говорил, ему было хорошо.

Ван Гог страдал и был сумасшедшим, а теперь Кабаков живет как царь, но без Ван Гога его бы не было.

Вы хорошо знали Глезера? Общались с ним уже потом, в Америке?

— Глезер был тогда при Оскаре и очень сильно ему помогал. Он будоражил, действовал. Говорят, он сейчас в страшном положении. Он, конечно, это заслужил, ведь он был страшный болван, но по-человечески его жалко, обидно. Он был очень смелый. Говорили, что это по глупости, что он не понимает опасности, но на самом деле он был очень, очень смелый.

А в Измайлово вы несли свои работы?

— Слава богу, я сломал ногу. Поэтому я на этом сраме не присутствовал, тогда я не знал, что это срам, но меня закатали в гипс, и там за меня Комар отдувался.

До сих пор групповые выставки русских художников страшно подрывают наше русское искусство. Вместе висят Целков, Рабин, мы и получается что-то невероятное: ничего общего же нет! Как можно выставлять это вместе? Если ретроспектива — это другой вопрос, но когда все в одной комнате вперемешку! Все говорят — это дерьмо, и правильно — искусство ведь воспринимается в контексте.

Уехать было вашим решением или вас заставили, как Оскара?

— Это было наше решение. Вообще, честно говоря, где-то с 73-го года идея о том, что мы можем уехать, сильно нас освободила. Без этого ничего бы и не было.

Как вас мама отпустила?

— Это была трагедия, но она сама могла уехать и не захотела. Очень многие выехали семьями.

© Алиса Богоявленская

Вы вообще думали, что вернетесь когда-нибудь?

— Конечно, нет! Кто же знал, что советская власть окажется такой хрупкой и нежной!

А вы боролись против несокрушимого титана.

— Оказалось, что все, как всегда, в головах людей и никакого титана нет.

Вы бывали в мастерской Кабакова на Сретенском бульваре?

— Бывал. Мы хотели подбить его, чтобы он выставлялся, но он отказался. Но он все же пришел на выставку как зритель. А откуда вы все это знаете? Я забыл, где вы учились?

В ИПСИ у Бакштейна и на факультете искусств МГУ, я ученица Андрея Ковалева.

— Ковалев — профессор! Феноменально! Он брал у меня не так давно интервью для «Артхроники», хотя я не видел никогда ни «Артхронику», ни интервью. Но он завел меня в «Рюмочную» — потрясающее место! Самое лучшее место на свете! Мы напились до чертиков, все-таки он крупный арт-критик, а я уже отвык так пить, в таком количестве, стаканáми. Но он, конечно, талантливый писатель. Я знал еще Катю Дёготь, она тоже была страшно талантливой писательницей, ее статьи мне очень нравились.

Со всех сторон были какие-то идиоты. Мы сами были полными идиотами, но и наши противники были идиотами, так что мы были на равных.

Ее книга «Русское искусство ХХ века» замечательная. Правда, она ничего не говорит про Краснопевцева, Вейсберга. Интересно, как вы к ним относитесь? Это же совсем другое искусство.

— Дмитрий Краснопевцев... Очень красивый, очень приятный человек, он был старше и обладал удивительно тонкими манерами. К искусству я никак не отношусь, но он был чудный, хороший. И очень красивый. Что может быть лучше! А Вейсберг — моя жена была его любимой ученицей. Я увел ее у Вейсберга. В другой стан.

Ничего себе! У любимой ученицы остались портреты, какие-то работы учителя?

— Нет, нет. У меня ни одной картины нет на стене. Точнее, есть — на даче. Слоновая картина. Из уважения к слонам. Больше нет ничего. Вейсберг весь у Касаткина, вы знаете Бориса Касаткина? Он был моим ближайшим приятелем в детстве, но после армии мы разошлись.

А Шварцман?

— Это для меня просто идиотизм. Что-то такое посконное, русское, домотканое.

Русский Шварцман!

— Ну, евреи все лучше понимают, Нобелевские премии получают.

Но соц-арт, конечно же, отличается от московских кругов неофициального искусства.

— В Москве остались самые ранние наши работы, потом мы делали совсем другое. Я, помню, мастерил из какого-то вентилятора машину для прокручивания паспорта. Туда вставляешь паспорт, и он крутится. Вот это была сильная концептуальная вещь, одна из лучших наших работ. Просто и сердито. Кстати, Юра Альберт восстановил эту работу.

Приятно вспоминать людей, но искусство — все это мура собачья.

Альберт вел у нас в ИПСИ курс мастер-классов и показывал эту выставку, которую делал в Нижнем Новгороде, его взгляд на истоки концептуализма.

— Юра Альберт был учеником моей жены и потом моим. Он и его жена Надежда Столповская. Это были дети, которые при нас крутились. Скерсис и Донской учились в детской художественной школе на Кропоткинской, где я работал, преподавал несколько лет. Это были случайные дети, совершенно из другого круга. Отец — столяр, отец — охранник... Я в жизни не видел столяров.

Сколько же вам было лет? Когда вы все успели?

— У нас с ними разница ровно двенадцать лет, мне было 24, а им 12. Такая же разница, как и между Кабаковым и мной. Нас валят в одну кучу, но надо понимать, что это разные поколения. Кабаков поступил в институт еще при Сталине, он человек другого мира. Это был очень важный рубеж: смерть Сталина изменила все.

А вы помните смерть Сталина?

— Помню, что надо было выдавливать из себя слезы. Линейка была, пионерская линейка. Мне было восемь лет.

А в семье что сказали по этому поводу?

— В семье, конечно, смерть Сталина поддержали с удовольствием. Страшно напились в этот день мои родители или на следующий — помню, что пришли знакомые с огромным количеством водки.

Когда вы уехали, вы оторвались или продолжали общаться со своим кругом, с учениками?

— Мы никогда не были членами круга, у нас не было своего круга. Мы вдвоем и ученики — мог бы получиться круг, но они остались. Скерсис потом переехал в Америку, женился на американской славистке. Но мы почти не общались. Он тоже стал ездить к своей маме с начала девяностых. Вообще здесь, в Москве, очень сложно. Если бы не мама, я бы сюда не ездил, честно скажу. Надо перестраиваться, а я уже перестроился туда. Вот я когда в Италии живу, меня ничего не волнует, в гробу все видел! А здесь — с одной стороны, свое, с другой — уже нет. Я не понимаю своего места здесь. В 2016 году у нас должна быть выставка в «Гараже», раньше мы не можем, потому что здание еще не построено (смеется). С одной стороны, меня здесь знают, есть уважение, большая репутация, но меня это не привлекает, честно говоря.

© Алиса Богоявленская

Вы видели экспозицию ХХ века в Третьяковке? Ваши с Комаром работы?

— Нет, мне не хочется на это смотреть, не люблю прошлое. Приятно вспоминать людей, но искусство — все это мура собачья. Надо было стать хирургом, физиком. Я как старый поп из Зощенко, который говорит: «Может, Бога нет и все это химия?» Так вот, может, все химия и Бога нет? В искусстве уж точно.

В христианстве был большой писатель Фома Аквинский, да и Августин тоже. Но лучше всего объяснил Тертуллиан. Он сказал: «Верую, ибо абсурдно». Это единственное логическое объяснение религии. И так можно сказать про искусство: «Верую, ибо чепуха». Против этого возразить нельзя, это единственное рациональное объяснение того, что есть в искусстве. Старое искусство имело отношение к философии, но сейчас это совсем не так. А преподаватели в современных школах искусства несут просто околесицу. Объяснить можно все — это поняли еще софисты в древние времена. И вот они объясняют то, что объяснить нельзя, и получают за это деньги.

(Александру Меламиду звонит Иосиф Бакштейн.)

Алло! Неужели? Сам?.. Так, ужас. Ты меня пугаешь, дорогой мой. Так что, какие новости?.. Я жив, я уезжаю завтра. Даже не уезжаю, а улетаю. В Нью-Йорк. Переезжай в Нью-Йорк! Ну Лондон, Лондон... Лондон тоже нелегкий город. Нью-Йорк гораздо проще. Потом, Нью-Йорк — рай для эмигрантов. Да. Да... Что я считаю? Я считаю, что это конец всему! Шестнадцатый год не наступит, мы все умрем или пришельцы уничтожат Землю. Ерофеев? Очень симпатичный парень и прекрасно знает историю этого времени, правда, как-то ускользает. Да-да, он из слишком хорошей семьи, вот в чем дело! Я просто из хорошей, а он уже из запредельно хорошей! Ну ладно, я уезжаю, надеюсь, мы будем на связи.

(мне) Йосик. Великий человек.

Где вы с ним познакомились, когда?

— Мы учились с ним в седьмом, восьмом классах. В одной школе, здесь рядом. Он сначала не имел отношения к искусству, я занимался искусством, а он окончил технический вуз. А потом он пристал к кругу Кабакова, пошел по диссидентской линии. Какие-то журналы носил, переводил. Да, я знаю его с восьмого класса.

Удивительно. Два одноклассника крупнейшие фигуры в современном искусстве.

— Ничего удивительного. Так всегда и получается. Пройдет время, и все ваши друзья кем-то станут, и вы сами станете большим начальником, директором Пушкинского музея! Третьяковской галереи! Будете сидеть и давать указания (смеется). Я не удивлюсь. У нас-то вообще не было шансов, даже в мыслях не было! И тем не менее все так получилось. Так всегда получается.

Надо подсоединить искусство обратно к городской канализации, чтобы все дерьмо из музеев ушло по назначению.

Но вы же сразу заявили, что вы «известные художники 70-х годов ХХ века». А на Московской биеннале вы были?

— Нет, ни в коем случае. У меня устали глаза, как вы помните. Я получаю эстетическое удовольствие от общения с вами.

Когда искусство отказалось от эстетического удовольствия, это был очень рискованный шаг!

— Да, все началось с дерьма. Писсуар Дюшана отключен от канализации, если его использовать по назначению, все останется внутри. «Дерьмо художника» тоже остается в банке. Журнал, который я сейчас задумал издавать, называется «Разводной ключ». Надо подсоединить искусство обратно к городской канализации, чтобы все дерьмо из музеев ушло по назначению.

Ну ничего себе, какой мощный архетип — это же современные авгиевы конюшни, а вы прямо Геракл!

— Исключительно! (Смеется.) Нужен разводной ключ. Pipe Wrench. Надеюсь, получится. Мне повезло, что дали деньги на премию, но я хочу идти дальше. Сейчас хочется работать над большими проектами, не хочется делать выставки, что-то вешать.

Сейчас вообще такая тенденция выставки стали неинтересны.

— Ну конечно, сколько можно! Эти бесконечные биеннале! «Арт Базель Майами» — это просто аттракцион, базар! Неуважение к художникам. Важны только имена галерей. Если магазин знаменитый, ты покупаешь в нем продукты, потому что они качественные. Абсолютно то же самое.

Почему так случилось?

— Искусство превратилось в гигантскую экономическую машину. Небольшое количество людей все решает. Огромные здания музеев, штат этих музеев. Капитал скопился у немногих людей, и это такие гигантские деньги, которые действительно некуда девать.

Зачем тратить их на искусство?

— Искусство строится на финансовом и интеллектуальном обмане. На интеллектуальном оно обещает спасение, а на финансовом перекачиваются деньги через некоммерческие организации. Это сумасшедшие деньги, и все это делается легально. Церкви и музеи пользуются некоммерческим статусом, и если вы даете им деньги, вы не платите налог. Я говорю об Америке, потому что в России это не работает.

Мы все — часть системы, мы вовлечены, и мы эту систему держим. Мы обвиняем власть, воротил Уолл-стрит, кураторов, но мы виноваты сами.

У меня есть дача — два часа от Манхэттена. В этом городке огромное количество организаций, художники что-то рисуют, есть система грантов, foundation. Они живут не очень хорошо, но что-то капает. Все университеты имеют художественные отделения, и существуют отдельные специальные институты. Для художников есть работа — они преподают искусство. И эта система растет, растет...

И вы думаете, что это обрушится?

— Да, еще бы! Ведь это не просто рост, они размножаются почкованием, асексуальный способ размножения. Искусство преподносится как лотерея, и все, кто идет туда, надеются вытянуть счастливый билет. Это шарлатанство чистой воды. Я прохвост, шарлатан. Как и все остальные.

У Томаса Манна был такой замечательный плутовской роман — «Признания авантюриста Феликса Круля», про молодого человека — самозванца, проживающего чужую жизнь. Но он настолько талантлив и обаятелен, что его невозможно порицать.

— Да, это старая романтическая идея. Кстати, Жак Барзен гениально написал, что в 20-е годы богема придумала для себя образ филистера. Одно из самых важных изобретений модернизма — что появился оппонент!

У вас тоже был оппонент!

— Да, но здесь это всегда власть! Pussy Riot — классический пример. Это здесь по-другому работает! Если выставить мои работы здесь, это будет абсолютно другой контекст, это невозможно перевести, невозможно. Но в каком-то смысле здесь модернизм сохранился в чистом виде, а не превратился в церковное заведение. До сих пор есть эти секты.

А мы вечно обсуждаем, почему у нас нет политического искусства или его так мало.

— Здесь все искусство политическое. В наше время, если ты был абстракционистом, ты уже был политическим врагом. Хотя позиции абстракционизма абсолютно не имели отношения к советской власти.

© Алиса Богоявленская

А на мой взгляд, имели отношение, и это стало особенно понятно, когда все разрушилось!

— Здесь власть берет ответственность за все. Если тек унитаз, мы обвиняли советскую власть, которая должна прислать кого-то, чтобы починить его. Это факт! Мы все заслуживаем то, что мы имеем. Мы все — часть системы, мы вовлечены, и мы эту систему держим. Мы обвиняем власть, воротил Уолл-стрит, кураторов, но мы виноваты сами.

Вообще удивительный переворот произошел в Америке. Правые взяли функцию левых. В шестидесятые годы левая молодежь боролась с системой. Сейчас правые старые люди борются с системой. То, что происходит сейчас в Америке, — это правые не идут на компромисс. Они говорят: «Все должно развалиться. И оно развалится! И мы построим новый мир». Я говорю: «Это я уже слышал. Правда, с другой стороны». Сейчас левые думают только о том, как бы сохранить статус-кво. Чтобы ничего не изменилось. Правые говорят: «Надо все это сокрушить! К чертовой бабушке!»

То есть вы разделяете правые взгляды?

— Нет, я про себя не говорю.

Но ведь вы тоже хотите сокрушить.

— Я — да нет... сокрушить... Ну вообще, может быть, да! Да, вы правы! На старости лет происходит перестройка. Как все коммунисты — раз — и вдруг антикоммунисты. То же самое началось в Америке. Была масса журналов марксистско-троцкистских, они резко перестроились и стали правыми: теперь это неоконсерватизм. И, конечно, великая русская женщина Алиса Розенбаум, которая писала под именем Айн Рэнд. Она дочка фармацевта из Санкт-Петербурга. Ее книга «Атлант расправил плечи» — прочитайте, это Библия. Но я не могу это прочесть, это огромный, толстый роман, и вокруг него культ (смеется). Я думаю, две самые главные женщины — это русские: мадам Блаватская, которая придумала всю эту «йогу-йогу», и Айн Рэнд. Две женщины из России, которые изменили мир, и абсолютно недооцененные.

Где хранятся ваши работы? Откуда они приедут на ретроспективную выставку?

— По всему миру. Это музеи, коллекционеры. Но сейчас происходит обратный процесс, наши работы скупаются русскими. И это очень плохо для русского искусства! Его очень мало за границей. Русское искусство XIX века неизвестно в мире, и оно не часть рынка, потому что оно тоже скупалось — царем. Здесь очень мало художников. Я всегда пытаюсь объяснить, что такое англоязычная культура. Каждый год выходит несколько десятков словарей. Количество английской литературы несопоставимо с количеством русской — оно в десятки, сотни раз больше! Это другая масса, и поэтому трудно сравнивать. Русское искусство крошечное: это всего лишь сотни людей. Совершенно другая картина. Но такова жизнь.

Подписывайтесь на наши обновления

Еженедельная рассылка COLTA.RU о самом интересном за 7 дней

Лента наших текущих обновлений в Яндекс.Дзен

RSS-поток новостей COLTA.RU

Сегодня на сайте
Наше нынешнее состояние похоже на «принудительный аутизм»Общество
Наше нынешнее состояние похоже на «принудительный аутизм» 

Сегодня, во Всемирный день распространения информации об аутизме, вы можете помочь фонду «Антон тут рядом». Почему это важно именно сейчас — объясняет Любовь Аркус в маленьком тексте и маленьком фильме

2 апреля 2020974