11 ноября 2015Искусство
123920

Оуэн Хэзерли: «Это хорошо, и они — сволочи»

Британский архитектурный критик о Британии и Москве

текст: Анна Шевченко
Detailed_picture© BBC

Архитектурная жизнь столицы последнего месяца отмечена сразу двумя масштабными событиями, связанными с архитектурой модернизма: выходом книги «Леонид Павлов» и международной конференцией Музея современного искусства «Гараж» «Долгая счастливая жизнь», организованной в партнерстве с недавно созданным Институтом модернизма.

Оуэн Хэзерли — архитектурный критик и исследователь, приглашенный выступить с докладом о британском взгляде на советскую архитектуру. Хэзерли для своих лет — довольно заметная фигура: родившийся в семье троцкистов из Саутгемптона и начинавший как блогер, молодой публицист стал ярким обличителем политики современной Британии через ее архитектуру. Автор шести книг, из которых последняя — «Ландшафты коммунизма» — посвящена архитектуре постсоветских стран, исколесил за последние годы всю Восточную Европу. Оуэн Хэзерли сотрудничает с такими изданиями, как The Guardian, Dezeen, Architectural Review, Building Design.

— У вас две книги из шести посвящены архитектуре посткоммунистического блока, а скоро еще и третья выходит [1]. Почему вам так интересна эта тема?

— По нескольким причинам: во-первых, я всегда интересовался модернистской архитектурой и градостроительством ХХ века; вторая причина политическая — я из семьи марксистов и как бы унаследовал все это; третья причина — личная, я встречался с девушкой из Польши и жил в Варшаве около шести лет. А с центрального вокзала Варшавы очень просто сесть на поезд и оказаться в Берлине, Вильнюсе, Братиславе, Праге, Минске или Москве. Это необычно для британца и отличная возможность побывать во многих местах.

— Как связана архитектура модернизма СССР и Британии?

— Архитектура модернизма была экспортирована в Британию с континента благодаря волне иммиграции 1930-х годов. Гропиус и Мендельсон приехали в Лондон из Германии, Бертольд Любеткин — из СССР. При этом, несмотря на то что Любеткин с 1922 года не жил в Союзе, себя он считал советским архитектором: разрабатывал павильон СССР для Международной выставки в Бордо, был членом Коммунистической партии. Таким образом, можно сказать, что архитектура модернизма попала в Британию прямиком из Москвы и Берлина. Брутализм также частично опирался на разработки Мельникова и Гинзбурга. Однако к 1960-м годам связь между архитектурой Британии и СССР сошла на нет.

— Можно ли сравнивать массовое жилье СССР и Британии? Например, лондонский район Тэмсмид должен был стать образцовым жилым районом, но в основном используется в кино как фон, обозначающий депрессивную среду [2].

Канонический кадр из сериала «Отбросы» с фрагментом района ТэмсмидКанонический кадр из сериала «Отбросы» с фрагментом района Тэмсмид

— Тэмсмид как раз интересен тем, что это нехарактерный район, поскольку он находится действительно на периферии. Я могу насчитать всего несколько таких в Лондоне. Муниципальное жилье, которое можно назвать наиболее близким к микрорайонной застройке, обычно расположено в центральной части города, потому что Лондон развивался иначе, нежели Москва, — небольшими фрагментами. Что касается Тэмсмида, несмотря на то что он символизирует гомогенную среду, он вообще-то построен по индивидуальному проекту. Я живу поблизости — в солнечный день он не такой уж и депрессивный. Правда, солнце бывает редко, а так там очень спокойно. В Британии есть и массивы стандартизированного панельного жилья — например, некоторые районы Глазго можно легко перепутать с московскими микрорайонами, но разница в том, что они гораздо ближе к центру города. Спальные районы Франции гораздо больше напоминают Москву, поскольку они изначально пришли оттуда. В Британии социальное жилье не окружает город и расположено более хаотично.

— Кстати, в изобретении массового жилья принято обвинять Ле Корбюзье.

— Массовое жилье обязано своим изобретением французским инженерам, а не Ле Корбюзье. Советское жилье было основано на французской системе строительства (Camus system), однако Ле Корбюзье здесь ни при чем [3]. Если и винить Ле Корбюзье, то не за архитектуру массового жилья, а за его градостроительные идеи — когда жилые блоки чередуются с пустыми пространствами. Потому что разработки Бруно Таута, Эрнста Мая и Моисея Гинзбурга, посвященные тем же задачам, были гораздо интереснее в градостроительном плане. Но это не имеет отношения к его архитектуре — и здание Центросоюза в Москве тому подтверждение.

Жилой дом системы Camus в Гавре, Франция, 1949Жилой дом системы Camus в Гавре, Франция, 1949

— Однако памятник Ле Корбюзье в Москве все же установили.

— Что касается памятника… Лучше бы открыли доступ в здание Центросоюза — там наверняка великолепные интерьеры. Вообще в Москве непросто попасть внутрь зданий — обычно тебе преграждают путь со словами: «А ты еще кто такой?» Единственное место, куда я мог зайти свободно и без вопросов, — это ДК ЗИЛ.

— Вы же довольно часто бываете в Москве — как вам новая архитектура? Москва меняется? Нашего мэра даже недавно назвали социалистом, потому что он занимается общественными пространствами.

— Тогда и Петр Первый — социалист. Все в какой-то степени вынуждены заниматься общественным пространством. Сейчас, конечно, московская архитектура стала гораздо лучше. Когда я впервые попал в Москву шесть лет назад, новая архитектура была просто ужасна. Вообще архитектура лужковской эпохи — худшее, что было простроено в Москве за все времена. Сейчас появляются приятные места — такие, как парк Горького, и в целом стандарты стали выше. При этом я знаком с мнением, что эти пространства создаются как уступка хипстерам. Однако на этом уровне любая попытка сделать город комфортнее будет расцениваться как подкуп. И хотя я думаю, что это так и есть, это не имеет отношения к делу. Москва — настолько плохо управляемый город (пробки, хаос, точечная застройка, библиотеки сгорают, ужаснейший беспорядок), что здесь появление любого приятного общественного пространства, где можно гулять, — само по себе хорошая вещь. И даже если оно создано отвратительной властью, вставать в оппозицию по этому вопросу — безумие.

Вообще в Москве непросто попасть внутрь зданий — обычно тебе преграждают путь со словами: «А ты еще кто такой?»

— Как же быть — если отметить что-то хорошее, будешь выглядеть продажным журналистом.

— Ну, должна быть возможность сказать: «Это хорошо, и они — сволочи». Оба утверждения могут быть правдой. Необходимо говорить о коррупции, и в то же время стоит обращать внимание на то, что благоустроенная набережная лучше неблагоустроенной.

— Как вы начали писать про архитектуру и кто на вас повлиял?

— На меня повлияла музыкальная журналистика — Саймон Рейнольдс и Джон Сэвидж, хотя я с самого начала писал про архитектуру. В плане архитектурной критики для меня большой фигурой был Иэн Нейрн — критик 1950-х годов, выдававший крайне субъективные тексты. Я начал писать, потому что после бакалавриата долго не работал из-за болезни, у меня было много свободного времени и мало денег. А что еще можно делать без денег — я стал ходить, смотреть на здания.

— Вы пишете достаточно экспрессивно. Что вас мотивирует?

— Во время работы над книгами, посвященными британской архитектуре, меня мотивировало то, что никто не хотел признавать, насколько все было ужасно. После 1997 года многие города затронуло масштабнейшее строительство — Манчестер, Ливерпуль, Глазго, Ньюкасл. И тогдашняя критика либо игнорировала, либо восхваляла происходящее. К тому же все концентрировались только на определенных объектах. Например, в Манчестере вы идете в музей, построенный Либескиндом, и не обращаете никакого внимания на то, что рядом с ним — десять кошмарных зданий. И мне казалось важным сообщить людям о том, что происходит катастрофа.

Мотивация книги про постсоветский блок («Landscapes of Communism») отличается. Это скорее попытка что-то понять, а не выносить приговор. Это не вмешательство в современную политику, я не хочу никого убеждать в том, что надо делать. То есть совершенно другая мотивация.

— А мы можем что-то использовать из этого знания?

— Если разобраться, каким образом это работало в другой системе, чем это отличается от капитализма или чем это похоже на капитализм, — можно что-то понять про текущую ситуацию.

Вот все задаются вопросом — что может изменить архитектор. Думаю, это неправильно. Архитектор не может ничего изменить, он этим не занимается.

— Сейчас в архитектурных школах активно используется понятие утопии. Какая роль отводится утопии в современных процессах?

— Я считаю, этого термина нужно избегать, потому что он ничего не означает. В Советском Союзе назвать что-то утопией было оскорблением. Никто в СССР или в социал-демократической Европе не считал себя утопистом. Утопистами были ситуационисты, «Аркигрэм», но, скажем, Ле Корбюзье им не был. И бруталисты не были, и конструктивисты. Движение ХХ века через процесс реформ вовсе не было утопичным, а сейчас весь ХХ век рассматривается как утопия, потому что мы настолько далеко ушли от веры в какие-либо перемены, что теперь это считается абсолютно невозможным. Поэтому я считаю, что это слово скорее описывает то, как мы облажались, чем говорит что-то о том времени. Это идеологический термин — знак сегодняшнего провала. Обычно его использование означает следующее: сейчас мы ничего не делаем для людей, так давайте обратимся к тому времени, когда мы что-то делали.

— А как сейчас может выглядеть современный модернизм?

— Меня больше беспокоит, как может выглядеть современное социальное жилье. Например, Джастин МакГирк написал книгу «Radical Cities» про Латинскую Америку, и в ней много примеров социального жилья, которое совсем не напоминает социальное жилье 1960-х. Оно вообще довольно странное — низкоэтажное, разноцветное, с какими-то росписями, а еще там парк с динозаврами. И я подумал: может, оно таким и будет, не похожим на Черемушки или Жилую единицу. Вот все задаются вопросом: что может изменить архитектор. Думаю, это неправильно. Архитектор не может ничего изменить, он этим не занимается. Какие политические силы смогут создать эти изменения — вот вопрос.

Жилой квартал в Аргентине, построенный кооперативом Tupac AmaruЖилой квартал в Аргентине, построенный кооперативом Tupac Amaru

— А в чем тогда заключается роль архитектора?

— Например, когда Любеткин начинал работать в Британии в 1930-е годы, у него не было заказов на социальное жилье, он ничего похожего не строил где-то в течение десятилетия. Но он тем не менее постоянно разрабатывал схемы социального жилья. В этом и может заключаться роль архитектора — в активном предложении чего-то иного. А в рабочее время он проектировал виллы для психоаналитиков.

Бертольд Любеткин, Spa Green Estate, 1949Бертольд Любеткин, Spa Green Estate, 1949
Бертольд Любеткин, Hallfield Estate, 1954Бертольд Любеткин, Hallfield Estate, 1954

Примечания

[1] В издательстве Strelka Press в 2013 году вышло эссе «На площади. В поисках общественных пространств постсоветского города», в 2015-м издана книга «Landscapes of Communism» про архитектуру Восточной Европы, а в 2016-м выходит фрагмент диссертации Хэзерли о влиянии Чарли Чаплина на советский авангард. Также журнал «Неприкосновенный запас» переводил фрагменты из его книг о Британии — например, «Мрачность нового типа. Путешествия по городской Британии».

[2] Район Тэмсмид фигурировал в «Заводном апельсине» Кубрика и сериале «Отбросы».

[3] Camus system — система индустриального строительства, названная по имени французского инженера Раймона Камю (Raymond Camus).

Комментарии
Сегодня на сайте
Новое времяМедиа
Новое время 

Константин фон Эггерт считает, что оно наступило после разгона протестной акции 12 июня

14 июня 201944710