7 апреля 2015Искусство
77880

Мистер Транзистор

О чем молчит Иосиф Бакштейн?

текст: Александра Новоженова
Detailed_picture© Василий Шапошников/Коммерсантъ

Недавно в издательстве «Новое литературное обозрение» в серии «Очерки визуальности» вышла книга Иосифа Бакштейна «Внутри картины. Статьи и диалоги о современном искусстве». Что мы найдем и чего не найдем в статьях и интервью бессменного комиссара Московской биеннале, рассказывает Александра Новоженова.

Иосиф Бакштейн — один из тех, кто администрировал переход (или, как говорят, транзит) пространства отечественного искусства от советского к постсоветскому типу организации. Он мистер Транзистор и мог бы рассказать немало о том, что происходило с 1970-х, когда он вошел в маленький круг московских концептуалистов, до 2000-х, когда он стал единолично заведовать «большим проектом для России» (так на уровне задумки называлась Московская биеннале, которой изначально Бакштейн занимался на пару с Виктором Мизиано). Он вообще-то носитель важного кураторского опыта: именно ему пришлось адаптировать материал и сообщества «неофициального» искусства к глобальной художественной системе, делать бренд из «постсоветского» и «московского концептуализма», растить его монополию и легенду, а также — и это могло бы стать предметом любопытных мемуаров — учиться договариваться с новыми предпринимателями и новыми чиновниками о совершенно новых формах культурных мероприятий: учиться объяснять бизнесу и власти, почему им так полезно и необходимо современное искусство. Но об этой своей роли переговорщика Бакштейн молчит. Ну или никто не задал ему правильных вопросов. А если и задал, то Иосиф Маркович отделался общей сентенцией.

Если Бакштейна исследовать как, безусловно, интересный объект, то прежде всего нужно не давать ему говорить от первого лица: лучше следить за ним из-за угла, собирать информацию, сопоставлять факты и отзывы.

В книжке, где собраны эссе, кураторские тексты и интервью (1980-х годов — взятые им у художников-концептуалистов, 2000-х годов — взятые у него в качестве комиссара биеннале) за разные годы, очень мало институциональных подробностей и выставочных историй. Первый текст, открывающий ее, — фрагмент из интервью с Марией Кравцовой «Как стать влиятельным». Можете не читать этот фрагмент, вот вам ответ: чтобы стать влиятельным, нужно никогда не говорить ничего конкретного, как это отлично умеет Иосиф Бакштейн (который, как никто, обладает «культурно-исторической вменяемостью» и умеет «понимать, что происходит, меняться со временем, всегда находиться в пространстве актуальности — помнить прошлое, но стараться быть в настоящем»).

Так что если Бакштейна исследовать как, безусловно, интересный объект, то прежде всего нужно не давать ему говорить от первого лица: лучше следить за ним из-за угла, собирать информацию, сопоставлять факты и отзывы. Но уж никак не слушать, что еще о взаимоотношениях политики и эстетики он вам хочет повесить на уши.

В результате вышла книга мудрых изречений, в которых «влиятельный человек» в самых общих выражениях осмысляет сущность живописи, полемизирует со Славоем Жижеком, сравнивая его с Гройсом, рассуждает о гуманизме и тоталитаризме, о метафизике, о коммунальном мире московского концептуализма, о невозможности коммунизма, о капитализме как единственном горизонте реальности, о конце истории и многих прочих темах, которые были в ходу с начала 1990-х по конец 2000-х и которые Иосиф Маркович лично не произвел, но на необходимом уровне очень хорошо освоил, вернее, инструментализировал. Он цитирует Лиотара, Хабермаса, Хэла Фостера, Жижека, Буррио — это колода, которую он тасует, чтобы доказать: мы зажили наконец хоть в противоречивой и странной, но современности, мы ее заслужили, и наше дело ее теперь освоить, пусть она и выглядит местами неприглядно. Даже Жижека Бакштейн умудряется повернуть так, что у него обнаруживается скрытое и критическое, но все же приятие постсоциалистической ситуации: «сам Жижек понимает, “что действительным экономическим базисом политической демократии является частная собственность на средства производства, то есть капитализм с его классовыми различиями”, если, конечно, мы предпочитаем именно демократическое общественное устройство, в котором свободное развитие каждого является условием свободного развития всех».

© Новое Литературное Обозрение

Кто хоть раз брал у Иосифа Марковича интервью или комментарий, знает, что он всегда говорит многозначительно и очень неопределенно, пытаясь выяснить прежде всего настроение собеседника и скрадывая на всякий случай окончания фраз, так что означать они могут и то, и это, и окончательный смысл своему высказыванию придает уже в процессе визирования. Его письменные тексты устроены примерно так же. Рассуждая о советском гуманизме, или об антигуманизме силовой приватизации, или, скажем, аде и рае, Бакштейн становится сначала на одну точку зрения, а затем на другую, но в итоге всегда заканчивает некоей смягчающей, примирительной и отпускающей грехи сентенцией либо крайне амбивалентным резюме. Это главная проблема, с которой столкнется читатель книги Бакштейна: на уровне его текстов-рассуждений почти невозможно понять, к чему он клонит. Но так и должен действовать истинный мастер перехода. Смягчать полемику, допуская необходимую долю здоровой критики, при этом настаивая на правильности происходящего и нужности своей роли в нем. Эта нужность — его и его круга художников — единственное, что Бакштейн утверждает безусловно и напрямик, например, так: «Только московский концептуализм смог предложить систему представлений, составивших альтернативу официальному советскому искусству и способных вернуть русское искусство в орбиту интернационального арт-мира». Как будто бы этот интернациональный арт-мир — утерянный рай, существовавший уже в золотой век первого русского авангарда, а «возвращение» в его орбиту — безусловное благо, которое даже не нуждается в комментариях.

Если отложить в сторону «художественные рассуждения» о сути живописи, то окажется, что чуть ли не центральной темой для Бакштейна становятся вопрос частной собственности и дилемма приватизации.

В подавляющем большинстве «теоретических» рассуждений Бакштейн говорит именно о переходе, о выборе в биполярных координатах, сделанном интеллигенцией и конкретнее кругом художников-нонконформистов, с которыми ассоциирует себя Бакштейн: социалистическое (несмотря на некоторые его плюсы) было отвергнуто, капиталистическое (несмотря на некоторые его минусы) было принято, и хотя западная модель оказалась не совсем тем, чем ее представляли, свою задачу по демонтажу тоталитарной системы художники, на чьей стороне в тот момент, по мнению Бакштейна, находилась истина, выполнили.

Если отложить в сторону «художественные рассуждения» о сути живописи, то окажется, что чуть ли не центральной темой для Бакштейна становятся вопрос частной собственности и дилемма приватизации, которую как «носитель советского гуманизма» Бакштейн не может не расценивать как антигуманную, насильственную, но тут же он хитрым образом переходит от экономики к общим рассуждениям, говоря о том, что была и иная приватизация — благотворная, связанная с приватизацией художественного взгляда; конечно, кроме художников-нонконформистов, осуществить ее было некому, поскольку художественное высказывание в Советском Союзе было полностью присвоено государством: «Одновременно с контркультурным развитием неофициального искусства и в рамках искусства официального в шестидесятые и семидесятые годы, начиная с хрущевской оттепели шла “ползучая” приватизация: возникала если не частная собственность, то, по крайней мере, частная жизнь». И кроме того, приватизация третья — приватизация истории, осуществляемая в корпоративной рекламе: ее уже Бакштейн не оценивает ни как благую, ни как насильственную, а просто приводит в порядке постмодерна — как «интересный факт». Такие спекулятивные переходы от экономической к выдуманной Бакштейном «идеологической» приватизации, переходы от порядка частного к корпоративному и государственному составляют важнейшее умение автора и помогают клеить этот особый, верткий нарратив.

Надо сказать, в грехе смысловой амбивалентности, которая прикрывает прагматическую позицию, уже сам Бакштейн обвиняет философа Жижека с его трикстерским антикапитализмом. Но ровно поэтому же симпатизирует куратору и теоретику Николя Буррио с его некритической завороженностью современностью. Это теоретические герои Бакштейна — круг его (и не только его, а общемосковский круг) интеллектуальных героев 1990-х — начала 2000-х годов, из чьих концепций складывался тот до сих пор вполне работающий обтекаемый дискурс, с помощью которого Бакштейн отделается от вас, если вам захочется узнать у него что-то конкретное. Например, почему, ради всего святого, на очередную Московскую биеннале был выбран именно этот, а не любой другой куратор и на какие хитрости и договоренности нужно было пойти, чтобы все происходило на этой, а не на другой площадке.

Комментарии
Сегодня на сайте
Мужской жестКино
Мужской жест 

«Бык», дебют Бориса Акопова, получил главный приз «Кинотавра». За что?

19 июня 201915870
Рижское метроColta Specials
Рижское метро 

Эва Саукане реконструирует советскую утопию — метрополитен в Риге, которого не было

19 июня 201912780
Что слушать в июнеСовременная музыка
Что слушать в июне 

Детский рэп Антохи МС, кинетическая энергия Дмитрия Монатика, коллизия Муси Тотибадзе и еще восемь российских и украинских альбомов, которые стоит послушать

19 июня 201916820