Выпавший из времени

В Московском музее современного искусства на Гоголевском бульваре открылась выставка Стефана Балкенхола «Скульптуры и рельефы» под кураторством Маттиаса Винцена.

Когда поднимаешься по парадной лестнице на выставку, первые, кто встречает зрителя, — две скульптуры (бронзовые, а не деревянные, как практически все у Балкенхола), изображающие согнутых людей. Одна смотрит куда-то наверх, другая — более-менее на входящих. Как минимум половина представленных работ художника обращена на зрителя. По-фирменному грубые фигуры буквально глазеют на тех, кто смотрит на них.

Сам Балкенхол говорит, что персонажи его скульптур и рельефов «не выдают свои эмоции ни мимикой, ни позой. Эмоции как бы должны проявиться через мгновение. Зритель смотрит на них и пытается предугадать, что же будет дальше». Это, конечно же, кокетство. Эмоции тут ни при чем. В действительности художник не может успокоиться, пока не покажет какой-то сюжет (и себя в этих историях), он раздувает их до гигантских размеров, и даже если это сравнительно небольшие работы, все равно они сделаны так, чтобы занимать все наше поле восприятия. Фигуры смотрят на зрителя и ждут не догадок и интерпретаций, а практически поклонения. «Найдите меня», — говорит художник.

Если пройтись по выставке, может показаться, что присутствуешь на празднике нарциссизма. Мужская часть парных композиций и большинство мужских скульптур изображают одного и того же персонажа — и это сам художник. Но вообще было бы странно, если бы Балкенхол не поместил себя в центр своего творчества в том или ином виде. Современные художники не могут не показывать свое место, свою связь с тем, что они делают, — самыми разными способами: от объяснений в тексте к выставке и интервью в прессе до вот такого наглядного отражения в произведениях. Ведь у них нет никакой позиции вне того, что они делают, и даже иллюзии такой нет.

Женские скульптуры — они отличаются друг от друга лицами — словно обрамляют это самопозиционирование художника в мире. Без них, как и без зрителей, он был бы лишен ауры власти, а он изрядно патриархален во всем смысловом многообразии этого слова. Он хочет выступать как ветхозаветный патриарх, а для подавляющего большинства мужчин-художников это до сих пор распространенная позиция, как бы они ее ни скрывали.

Характерно, что и религия для него не пустое слово: он создает прямо или косвенно культовые объекты, в центр которых главным образом помещает себя. Вероятно, если покопаться в отзывах на выставки Балкенхола и аналитических текстах, посвященных его творчеству, можно найти оценки с точки зрения гендера и истории искусства. Художник не скрывает, что соотносит себя с домодернистскими временами, — и видно, что касается это не только формальных решений. Для него серьезным вопросом оказывается борьба абстракции с предметностью, хотя, естественно, не так, как у нынешних российских чиновников от культуры. Как видно из высказываний, да и работ Балкенхола, он продолжает участвовать в битвах, поля которых давно остыли и снова покрылись травой поверх павших героев, но его это не смущает. А те вопросы, которые до сих пор или прямо сейчас горячо обсуждаются (то же феминистское осмысление искусства), как будто существуют в параллельной ему вселенной.

Его же вселенная — мерная, «гармоничная», словно он взял за основу космическую модель из мифологии. Противоречия не видны, вернее, художник их особо не демонстрирует. Мифологический взгляд позволяет все это сгладить, объединить. Одна из его рельефно-скульптурных композиций, собственно, называется «Вселенная» (2008). Тут у него снова возникают пары мужчина/женщина, в которых его собственное Я нельзя не заметить. Другая пара — предметное/беспредметное. В этом последнем случае у Балкенхола появляется больше разнообразия.

Одним воплощением беспредметности становится орнамент. Художник ссылается на ислам, где изображать окружающий мир запрещено, хотя понятно, что культовые нормы просто сделали из орнамента хитрую знаковую систему, которую в общем-то можно расшифровать и понять, что же здесь изображено. Другое воплощение — собственно художественная абстракция, и Балкенхол опять же не может не понимать, что на ее основе почти всегда возникал культ другого рода (недаром одна из его работ — про «Черный квадрат», где вместо белого поля — золото; выходит совсем не замаскированная икона), который точно так же поддается своеобразной дешифровке.

Два аспекта условного «отражения реальности» представлены, с одной стороны, человеческими фигурами, а с другой — километровым курортным комплексом, построенным в гитлеровские времена на острове Рюген. Кивок в сторону нацистского периода не случаен не только потому, что немецкому скульптору могут простить все что угодно, кроме забывчивости относительно истории Германии в 1930-х — 1940-х годах, но скорее потому, что борьба нацистов с тем, что они называли «дегенеративным искусством», считается наиболее ярким примером насильственного вмешательства в художественные вопросы. А вмешательство это, как мы знаем, основывалось помимо этнического и политического измерения еще и на определенном понимании искусства. Это, конечно, была не только борьба с абстракцией — нацисты не хотели уживаться еще много с чем в культуре, — но в данном случае Балкенхол намекает на диктатуру доминирующего художественного вкуса.

Стефан Балкенхол немолод. Активно трудится он и сейчас, некоторые работы сделаны год назад. Но «следить за трендами» он прекратил, как видно, очень давно, раз продолжает спорить с оппонентами из далекого прошлого. Иногда такое нарочито наплевательское отношение к окружающей действительности для художника бывает даже продуктивным, особенно что касается трендов и моды. Претензий к нему нет, он никому ничем не обязан. Но тогда возникает вопрос к кураторам, нынешнему и будущим: можно ли поместить искусство Балкенхола в сегодняшний контекст, а не так, как сейчас, — по сути исключительно как феномен уже закончившейся истории?

Понравился материал? Помоги сайту!