Я видел живого Дерека Джармена. На Московском кинофестивале в 1991 году. Он ходил в фиолетовой хламиде с волооким приятелем по кличке Honey Beast и говорил вещи, от которых у советских людей вскипал мозг.
Пресс-конференция после премьеры «Сада» сразу пошла наперекосяк. Журналисты, ошеломленные фильмом, не знали, о чем спрашивать. «А вот эти оттенки сиреневого цвета — как вы их снимали, через фильтр?» Джармен недоумевал, почему его активистская тема никого не интересует, и, ответив на пять вопросов про сиреневые фильтры, пошел напролом. «Мы, гомосексуалы, боролись против Тэтчер…» Казенная переводчица задрожала от ужаса. «Знаете, — дрожащим голосом начала она, — вот режиссер говорит, что в Англии есть такие гомосексуалисты, и вот они…» И все, что говорил Джармен, переносила в заоблачную сферу неопределенного и возвышенного. Вопросов о борьбе потусторонних гомосексуалов с Тэтчер у корреспондентов «Советского экрана» и «Правды» не возникло, и пресс-конференция быстро завершилась, к удивлению режиссера. Я подошел к нему и стал объяснять, что произошло с переводом. Он заинтересовался, но меня оттеснил комсомолец в сером костюме (уже была глубокая перестройка, но номенклатурных гостей все равно сопровождали комитетчики) и бодро доложил: «Так, сейчас мы идем на выступление ансамбля “Березка”, а вот вам на завтра билеты в Московский цирк». И бедного Джармена с Хани Бистом увели. В фильме «Blue» есть несколько московских строк: после упоминания о гей-активистах, которые ворвались в собор во время богослужения, Джармен вспоминает злого царя Ивана:
In the cathedral
An epic Czar Ivan denouncing the
Patriarch of Moscow
A moon-faced boy who spits and repeatedly
Crosses himself
Когда вышел «Blue», я уже перебрался из Москвы в Мюнхен. СПИД убивал всех подряд, спасения не было, и последний фильм Джармена было невыносимо смотреть: не кино, а предсмертный вопль ослепшего, умирающего человека. Представьте кинозал, наполненный перепуганными зрителями: половина уже больна, половина боится заразиться. Гей-район у Зендлингских ворот, шумный бар «Нил», дискотека «Нью-Йорк»: за крайним столиком в углу возле бара любил сидеть Фредди Меркьюри, но и он умер. Следы катастрофы были всюду, и «Blue» начинается с рассказа о ресторане, в котором работают молодые беженцы из Боснии. Подруга слепого режиссера говорит, что он надел свитер задом наперед и наизнанку. Какой смысл слушать новости о войне на Балканах, когда смерть и так рядом?
В июне 1993 года теряющий зрение Джармен написал книгу о цвете — «Хрома», «Blue» — ее продолжение. Голубой — цвет райской мантии, цвет любви, не смеющей назвать свое имя, цвет печали, цвет половины Нила. Голубой цвет небес Караваджо назвал ядом. Голубое поле видит пациент, которому офтальмолог накапал белладонну для расширения зрачков. Сила, которой нельзя противостоять, выкалывает кинорежиссерам глаза, затыкает композиторам уши, вынуждает писателей забыть все слова. Синебородая Смерть срезает серпом юношей, как бесплодные гибельные цветы. Но минуло 20 лет, кто-то умудрился выжить, эпидемия кончилась, наши клумбы сияют, и синий фильм Джармена — уже не предсмертный вопль, а просто длинное стихотворение на прекрасной 35-миллиметровой пленке: голубой свет Ива Кляйна, погребальный звон и траурные голоса.
