© Иван БойкоКатя Рожкова в «Белой школе» выступила с программным сайтспецифическим высказыванием. Хотя холсты, изображающие в рост фигуры детей и подростков в одежде разом и вневременной, и современной, и детский хор, старательно разевающий в песне рты, способны существовать и вне пространства великолепной анфилады усадебного дома, выстоявшего среди исторических трагедий нескольких веков российской истории. В них достаточно и художественной маэстрии, свойственной искусству автора, и напряженного сюжета, и глубоких размышлений.
Вместе с тем и усадебный дом, подлинный образец русского классицизма, сам по себе способен поразить воображение и стройностью пропорций, и пространством залов, и сохранившимися свидетельствами былой красоты — расписными потолочными плафонами, колоннами, капителями, изразцовыми печами. Но счастливая встреча художницы и дома, когда историческая память соприкоснулась с личной, вызвала к жизни принципиально новое целое — страшное и прекрасное.
Страшное, потому что разруха не может не пугать, потому что великолепный паркет выкрашен отвратительной масляной краской, а лепнина отбита прицельными ударами мяча на уроках физкультуры, потому что расписные стены изуродованы штукатуркой, коридоры мрачны, лестницы скрипучи и надежда на возрождение призрачна. Но Кате удалось замедлить неотвратимое действие энтропии, населив дом детьми. Не сладкими барышнями и кавалерами времен процветания, но мальчиками и девочками драматического периода существования дома как советской школы. Школы на руинах дворянской усадьбы. Герои «Белой школы» проживают начало пути внутри мифологизированной истории, зачастую не помня родства, совсем как дочь Лары и Юры из пастернаковского «Доктора Живаго», любимого Катиного романа.
© Иван БойкоИз этого трагического контрапункта и рождается напряжение, кинематографический саспенс (не случайно же Катя — профессиональный кинохудожник), поддержанный незакрепленными, закручивающимися, словно отошедшие слои краски, холстами, энергичными угольными рисунками, прописанными широкой кистью фигурами, простыми колерами, созвучными цвету школьных стен, и мистической фонограммой, наполняющей пространство звуками.
Трудно сказать, кому в этой истории повезло больше — усадебному дому с художницей, так тонко и глубоко прочувствовавшей его судьбу, или художнице с великолепным, насыщенным историей пространством, заставившим напрячь все силы. Но совершенно очевидно, что главный бенефициар здесь — зритель.
