20 июня 2016Искусство
8315

Огонь, вода и музейная коллекция

Что меняется, когда работу российского художника приобретает крупный западный музей

текст: Ольга Данилкина
2 из 6
закрыть
  • Bigmat_detailed_picture«Что делать». «Исключенные. В момент опасности», кадр из видео. 2014. Находится в коллекции MoMA и Moderna galerija© Фото предоставлено авторами
    1. Дмитрий Виленский, группа «Что делать»Работы находятся в собраниях MoMA (Нью-Йорк), Van Abbemuseum (Эйндховен), Kadist Art Foundation (Сан-Франциско), Museo Reina Sofia (Мадрид), MUDAM (Люксембург), Museum of Contemporary Art (Белград), Kumu (Таллин), Kiasma (Хельсинки), Moderna galerija (Любляна).

    Приобретение в коллекцию МоМА стало возможным благодаря широкой выставочной истории работ и их присутствию в дискуссии в интернациональном мире, которую в какой-то момент серьезные музеи неизбежно начинают отслеживать. Ну и, наверное, информации о том, что работы уже попали в амбициозные коллекции европейских музеев. В целом на процесс ушло около пяти лет. Вероятно, еще сыграл роль тот фактор, что за это время мы оказались представлены очень серьезной берлинской галереей — KOW, хотя большинство переговоров шло напрямую. Условия покупки были самые обычные — стандартные; любопытно что МoМА, как и другие продвинутые музеи, не настаивает на том, чтобы видео не были представлены в сети, что для нас принципиальный фактор. От других музеев процесс отличался высокой степенью экспертной бюрократизации и способом финансирования закупки. В европейских музеях есть закупочный фонд, и, как правило, для относительно дешевых приобретений (до 25 000 евро) достаточно решения директора. А в МоМА нужно проходить через спонсорский отбор, особенно если за тобой никто не стоит из частных коллекционеров. Спонсорский отбор — это когда музей неформально и неофициально выражает желание получить работу в коллекцию при условии, что ее приобретение будет поддержано внешним спонсором. Получается такой скрытый акт дарения, который все чаще и чаще практикуется и довольно серьезно коррумпирует закупочную политику. За нами никакие частные интересы не стояли, и, может быть, поэтому процесс занял столько времени.

    Пока сложно сказать, на что повлияло это приобретение, так как это свежая история. У MoMA есть ряд издательских программ и исследований, но мы в них и так были давно. Это, конечно, ценный знак признания, но я бы сейчас не переоценивал роль МоМА — они идут позади более открытых, менее забюрократизированных музеев. С нашей видеоинсталляцией «Исключенные» так и произошло, так как она уже попала в коллекцию Van Abbemuseum в Эйндховене и Moderna galerija в Любляне. Важно отметить, что Клэр Бишоп в своей недавно переведенной знаковой книге о музеях делает анализ на основе примеров работы именно этих европейских музеев (плюс Музей королевы Софии в Мадриде), и как раз именно с ними «Что делать» соединяет длинная история выставочных и производственных отношений — уже почти десятилетие мы тесно сотрудничаем и сделали много новых работ при поддержке этих институций, с которыми нас объединяет общее понимание места искусства в мире.

    Безусловно, интернационально такое приобретение — это еще один важный маркер качества работы. Коллекции влияют на доверие к производству новых работ. Но с этим у всех сейчас сложно, кто не работает на частных коллекционеров. А если говорить про эффект от этих приобретений в России, то тут международное признание мало что значит. По крайней мере, я вижу это на нашем опыте. Российские музеи в силу отсутствия хоть какой-то вменяемой политики в области современного искусства ни на что влиять не могут. Да и, кажется, ничего серьезного, тем более интернационально, не коллекционируют — у нас одна работа зависла в дар Третьяковке, не знаем, сможет ли пройти комиссию «даров», очень надеемся.

    Говорить о влиянии на рыночную стоимость сложно. Российского рынка, по-моему, нет, так как то, что можно назвать рынком произведений искусства, начинается с суммы в $100 000 за произведение (или за весь тираж видео или фотографии). Все остальное — это циркуляция не очень понятно чем легитимированных работ, очень часто замечательных, но, к сожалению, с проблемной рыночной ценностью. У нас художников, выходящих на эту планку, очень мало, насколько я знаю. Важно отметить, что у «Что делать» нет ни одного частного собрания — только институциональные. Это сильно влияет на наше положение в арт-мире, где весь рынок держат частные коллекционеры, и именно поэтому российский мир современного искусства, тоже во многом ориентированный на персональный выбор, а не на публичную ценность работ, не готов воспринимать нас всерьез, и это совершенно логично.

    Понравился материал? Помоги сайту!

    Подписывайтесь на наши обновления

    Еженедельная рассылка COLTA.RU о самом интересном за 7 дней

    Лента наших текущих обновлений в Яндекс.Дзен

    RSS-поток новостей COLTA.RU

Сегодня на сайте