Сцена из спектакля «Все, что произошло и могло произойти»© Театральная олимпиадаНет у меня никаких итогов. Внутри одно сплошное обнуление.
Мне нетрудно, конечно же:
— вспомнить важные назначения сезона (Виктора Рыжакова — в «Современник», Дмитрия Волкострелова — в ЦИМ);
— посетовать, что дело «Седьмой студии» хоть и окончилось, но теперь навсегда с нами;
— вспомнить интересные открытия, случившиеся на фоне общего оживления театральной провинции (я бы отдельно выделила новосибирский «Старый дом», а отдельно в «Старом доме» — неожиданно поразившего меня «Идиота» Андрея Прикотенко);
— похвалить «Точку доступа» за то, что они, заткнув за пояс Авиньоны и Wiener Festwochen'ы, провели самый осмысленный онлайн-фестиваль Европы.
Но это все частности.
Они не отменяют ощущения, что закончилась какая-то важная часть нашей театральной жизни. Не российской — мировой. Что дальше так, как было, продолжать уже не имеет смысла, а как осуществить тотальную перезагрузку, никто толком не знает.
Никто не ответит на вопрос, зачем нужен затратный, дотационный, висящий грузом на бюджете вид искусства в не на шутку затянувшийся период глобального потрясения.
У нравящегося мне театра (от спектаклей Кристиана Люпы или Хайнера Гёббельса до оперных премьер Экс-ан-Прованса) нет никакой четко артикулированной социальной миссии, он давно превратился в забаву для интеллектуальной аристократии. Раньше это не вызывало у меня моральных терзаний, мне нравилось быть частью элиты: что нужно Юпитеру, то не нужно быку.
В эпоху глобального бедствия эта элитистская позиция у меня у самой начинает вызывать множество вопросов. Все чаще возникает ощущение, что искусство в его нынешнем виде утрачивает свой смысл, а ни в каком ином оно мне (вот лично мне) и не нужно. Как только у театра появляется социальная миссия, я бегу от него, как Мопассан от Эйфелевой башни, — бегу от добропорядочной инклюзии, от позитивной дискриминации разных сортов, от свидетельского театра, рассказывающего о жизни простого человека, от громокипящего активизма, от притворяющихся театром психотерапевтических практик. У такого театра как раз есть социальная миссия, и он, наверное, меняет общество к лучшему, но мне с ним скучно.
Нервическая и в художественном смысле малоубедительная попытка театра выйти в сеть и что-то там замутить добавляет уныния. Театр в сети в общем и целом еще скучнее, чем театр, приносящий пользу людям.
Так что я последние месяцы жила воспоминаниями о любимых спектаклях докарантинной поры. Пересматривала в записи виденное когда-то живьем. Ностальгировала. Мы как-то не осознавали, пока не случился локдаун, что два последних десятилетия стали для театра эпохой небывалого расцвета. Казалось, так было всегда и всегда будет. А это было исключительное время. Нам его еще предстоит осмыслить.
И утешает одно: даже если перезагрузка театра провалится, впечатлений, накопленных за минувшие годы, мне уж точно хватит на всю оставшуюся жизнь.
