Сцена из спектакля «Пахита»© Елена ЛеховаСоставить список главных происшествий балетного сезона нетрудно: в нем окажутся «Пахита» в Екатеринбурге, две премьерные программы в МАМТе, фестиваль Dance Open в Петербурге. Между тем почти все события, включая названные, имели областное значение, мировых открытий и откровений ждать не стоит — правда, кризис большого классического балета, кризис трупп и идей, протекает сейчас повсеместно.
Все лучшие начинания сезона в качестве исключений подтверждают несколько правил. В России балет остается на обочине театрального процесса, существует в нем, скорее, как пережиток великого прошлого, вечно загнанное искусство-Z, искусство-выкидыш, с которым неясно, что делать в невеликом настоящем. Оно чаще всего игнорирует сложность языка современного театра и поднимаемых им вопросов, предпочитая воспроизводить собственные жанровые модели полувековой давности (антипример сезона — «Анна Каренина» Джона Ноймайера в Большом) или зацикливаться на «классическом наследии». Характерно, что юбилейные празднества по поводу главной фигуры в истории русского балета, Мариуса Петипа, не принесли ни одной состоятельной премьеры, кроме той же «Пахиты». (Центр торжеств переместился в музейные залы: события сезона — выставка и научная конференция в Бахрушинском музее).
При этом из академического балетного театра уходит понятие ремесла. Лексика и синтаксис хореографических текстов все более примитивны, постановщики зачастую не верят в тела артистов и чисто пластическую выразительность. Неясно, как новая хореография соотносится с выучкой и универсальным телесным арсеналом профессиональных танцовщиков, а новые постановки — с традициями и художественными обязательствами тех театров, где они появляются.
По обе стороны рампы воцарился симплизм, о чем приходилось писать еще год назад: желательно избегать трудностей и не вдаваться в подробности. Суету статистов во время танца приятно принимать за мультижанровость, занудство — за философичность, карточные фокусы — за божественные откровения. Главное потрясение, испытанное публикой в минувшем сезоне, — финал балета «Нуреев», когда артист в чалме, изображая Рудольфа Нуреева перед смертью, спустился в оркестровую яму и стал с патетическим видом дирижировать тишиной.
В связи с премьерой «Нуреева», сначала с шумом отложенной, а затем имевшей предсказуемый успех, проявилась еще одна тенденция, касающаяся российского театра в целом: эстетические суждения смешались с этическими или оказались ими подменены. Анализ собственно поэтики и драматургии произведения табуируется профессиональным сообществом, если автор этого произведения признан пострадавшим. (Аналогичный пример — рецепция опер Моисея Вайнберга, прокатившихся премьерной волной в 2016-м.)
В сезоне не было событий, которые осознавались бы таковыми, — с образованием должного интеллектуального контекста. В июле в Новосибирск на два дня приезжал ни много ни мало балет Парижской оперы — но об этом не прочесть в путеводителях и лонгридах, как не услышать дискуссий о показанных сочинениях, положении дел в лучшей балетной труппе мира и перспективах большого классического искусства, а также о том, почему три из четырех постановок программы относились к сфере contemporary dance, а сами гастроли прошли не в Москве и не в Петербурге.
Умер фестиваль «Мариинский», и в самом Мариинском театре не вышло ни одной полноценной премьеры; Алексей Ратманский вернулся на российскую сцену, но не с новой работой, а с далеко не лучшей старой; легендарную «Спящую красавицу» Сергея Вихарева возобновили по видеозаписи тотчас после смерти постановщика и спустя десять лет после демонстративного изгнания спектакля из репертуара — все это происходило бесшумно и при всеобщей скуке. Труппы отвыкают танцевать, битком набитые залы отвыкают от зрительской работы, все вместе скучают и отвыкают об этом сложном и увлекательном искусстве писать и говорить; недавнее переиздание книги Вадима Гаевского «Дивертисмент» — немой нам в этом упрек.
