© Центр Документального КиноРазговоры о том, вредна или полезна «капковщина», имеет смысл перевести в историческую перспективу: ведь проблема эта далеко не нова. Вот, например, — полезен или все-таки вреден был Ленинградский рок-клуб (как известно, созданный по инициативе КГБ)? Или московский сквот «Детский сад», тем же самым комитетом неофициально «разрешенный»? Или Московский горком графиков? Все эти оазисы живой культуры были, несомненно, способом коллаборации с враждебным искусству режимом. Но чиновники вообще редко оказываются лучшими друзьями искусств — а коллаборировать с ними приходится любому арт-менеджеру, будь он хоть русским, хоть немцем, хоть англичанином. И в Европе важная, принципиальная проблема культурного менеджмента сводится ко все той же, что и в России, неопределенности понятий «искусства» и «культуры»: художники и арт-менеджеры понимают под ними одно, широкая публика — другое, чиновники — третье (вспомним распространенный феномен совместного Министерства туризма, спорта и культуры, триады не менее гетерогенной, чем лебедь, рак и щука). Капков, чьи представления о модном и прекрасном в принципе совпадают со вкусами арт-элиты, оказался для Москвы настоящей находкой: хотя главные достижения его культурной политики находятся (как говорят) в сфере театральной и библиотечной, кино тоже оказалось тут, скорее, в плюсе — вспомним Центр документального кино при Музее Москвы или показы старых советских редкостей в летнем Музеоне (программа Музея кино «Немое кино — живая музыка»; насколько мне известно, Капков предпринимал даже трогательные попытки помочь Музею кино с помещением, но вскоре отступился ввиду необъятности проблемы). Всегда, конечно, можно сказать что-нибудь в духе «а в Лондоне сделали лучше», но сегодняшнюю Москву я бы сравнивал не с Лондоном, Парижем или Берлином, а с тихо угасающим Будапештом. Или даже с Лагосом.
Что же касается творимого Капковым приукрашивания беспредельно ужасной московской действительности («где ОМОН нас бил немножко, там теперь велодорожка»), то проблема тут если и есть, то разве что в наивности и неопытности тех — возможно, воображаемых — москвичей, которым велопарковка в центре может заслонить гастроном «на районе» (вернее, его отсутствие в шаговой доступности). Мне кажется, ни у кого нет иллюзий по поводу эфемерной природы всех этих чудесных новаций — тыквенный суп и летние кинотеатры как были выданы, так и могут быть отобраны в любой момент. Но и гражданская позиция «чем хуже, тем лучше», запрещающая брать билеты в кино из рук кровавого режима, представляется мне легитимной только в том случае, если ее носитель сам создает горизонтальную подпольную сеть киноклубов, рабочих библиотек, самиздата и фестивалей протестной песни. В противном случае эта принципиальность кажется родом луддизма, призывающего нас, как призывал соцреализм поэтов царского времени, «сопротивляться преждевременной гармонизации жизни и формы в обществе, которое все еще подчинено репрессивной иерархии действий, репрезентации и речи».
