© Станислав Красильников/ТАССПрежде всего, все уже сказано — обсуждение отставки Капкова давно стало самостоятельным жанром. Можно было бы, скажем, выяснить, где еще замеряют уровень популярности чиновника таким способом и всегда ли это связано с отсутствием способов более ординарных, но это сейчас не тема.
Смешно спорить с тезисом, что взлелеянное Капковым столичное современное искусство на самом деле несовременное и не искусство. Понятно же, что Капков не про искусство-культуру, а про цивилизацию — чтоб вокруг искусства-культуры была отремонтированная площадка, внятная навигация и чистые туалеты. А что картинка в этой икейской рамочке оказывается какая-то кондовая — все-таки не к нему вопрос.
И то — искусство-культура у нас время от времени все-таки получаются, а с цивилизацией беда. Грубо говоря, великие театральные режиссеры тут иногда рождаются. А вот чтоб в театральный буфет или туалет можно было зайти без содрогания — что обеспечить вроде бы гораздо проще, чем поставить гениальный спектакль, да? — с этим традиционно плохо.
В этом смысле Капков, которому это кое-где обеспечить удалось, — человек для местного культурного ландшафта редкий. И, в общем, очень ему чуждый — чересчур практичный, слишком не Обломов, а Штольц. (Вот почему мне трудно поверить, что его могут сделать министром культуры федерального уровня — такой министр у нас должен быть именно про искусство и духовность, и вне пошлой культурной прагматики, нет, тут нужен мечтатель, Капкову не потянуть.)
Спор же о допустимости устройства велодорожек в концлагере, давно сопровождающий действия Капкова, кажется мне и вовсе искусственным. Если это концлагерь и на велике тут кататься кощунственно, то кощунственно и рассуждать о велодорожках, и принимать пищу — можно только с разбегу броситься тушкой на колючую проволоку, чтоб на ней и повиснуть. Но мы пока и пищу вполне принимаем, и рассуждаем о «капковщине».
Куда бы сейчас ни пошел Капков — в директора плодоовощной торговли, федеральное министерство или опалу, — вопрос, уместны ли велодорожки в концлагере, снимается с повестки вместе с ним.
В нынешней реальности он уже анахронизм, как и все наши разговоры. Все это — осколки довоенной жизни, того ветхого завета власти и образованной столичной публики, когда было принято одной рукой эту публику винтить на митингах, а другой создавать для нее оазисы с искусственно цивилизованным воздухом.
Эта практика устарела. Дыхание образованной публики перестало кого-либо интересовать.
