© Никита Чунтомов— Если бы у человечества осталась возможность услышать только одно музыкальное произведение, что бы вы выбрали? Почему?
— «Страсти по Матфею» Иоганна Себастьяна Баха. Мне кажется, они вмещают все, что человек должен осмыслить за свою жизнь.
— Святослав Рихтер в своих дневниках описывал образы, которые возникают у него при исполнении произведения. Что вы видите перед собой, когда исполняете музыку?
— В детстве и юности я рисовала себе образы: мне так было проще «схватить» состояние, чтобы понять, о чем, собственно, музыка. Но с возрастом необходимость что-то сознательно придумывать отпала. Теперь все, что я играю, возникает в моих внутренних ушах и глазах. Оно появляется не извне, не искусственным путем «придумываешь — играешь». Сначала рождаются звук и состояние и только потом — какая-то картина.
Но, конечно, иногда что-то я себе рисую. Очень примитивно: эта музыка похожа на собор, эта — на реку… а вот эта музыка про то, как человек карабкается по бесконечной лестнице к небу. Вот такие картины, даже не столько визуальные, сколько смысловые.
— Что вы будете делать на сцене, если забудете текст произведения?
— Я буду импровизировать. Иногда можно остановиться, посидеть. Подождать, пока у пары слушателей не случится сердечный приступ или пока кто-то нервно не выбежит из зала (смеется). Это случается с каждым музыкантом, и никто от этого не застрахован, к сожалению. За редчайшими исключениями. Можно уйти со сцены, принести ноты, можно просто импровизировать. В общем, все по ситуации.
— С каких произведений лучше начинать знакомить детей с классической музыкой?
— Конечно, с благозвучных произведений, с мажорных. Дети не всегда воспринимают минорную музыку. Когда я ставлю что-то глубоко драматическое, мои дети говорят: «Мама, ну не порти нам настроение, включи что-то поинтереснее». Можно включать Баха, Моцарта — хоралы, «Маленькую ночную серенаду», в общем, то, что соответствует естественному биению нашего сердца, не слишком быстрое и не слишком медленное — гармоничное. Тогда ребенок будет хорошо улавливать музыку и привыкать к ней.
— Что вы напеваете, когда остаетесь одна, помимо классики?
— Как только мы садимся с моим сыном в машину, он просит: «Мама, включи мою любимую песню» — а это, на минуточку, Земфира. «А у тебя СПИД, и, значит, мы умрем» — и это во все горло распевает мой семилетний ребенок. Поскольку у нас в семье общая музыкальная культура, мы все вместе слушаем и напеваем очень широкий спектр тем: это группы «Мгзавреби», «Океан Эльзы», «Аквариум», «АукцЫон», Земфира, Питер Гэбриел, Джордж Майкл, Стинг.
— Для чего нужна музыкальная критика?
— Чтобы музыканты не расслаблялись и всегда знали, что есть кому их поругать. Хорошей, качественной музыкальной критики почти не осталось: никто больше не разбирает подробно твой творческий рост, никто, кроме преданных поклонников, не слушает твои концерты из года в год — за редким исключением. В музыкальной журналистике, как и везде, сейчас главное — сорвать хайп. А этому ремеслу (критике) нужно учиться долгие и долгие годы. Сейчас, к сожалению, все упростилось.
Хороший критик не только пишет, кто и как сыграл, а находит параллели с литературой, добавляет личные размышления. Эти статьи должно быть интересно читать. Критик — это не только талант, знания и внутренняя культура: это еще и огромный опыт насмотренности и наслушанности, то, из чего складывается культурный багаж.
— Что бы вы сказали Дягилеву, если бы встретились с ним?
— Я бы его так обняла, так расцеловала... У меня очень высокая степень эмпатии к детям, которые рано потеряли мать. И, какая бы ни была мачеха, какая бы ни была потом прекрасная жизнь, это травма, которую человек несет в сердце всегда. Правда, Дягилеву повезло: его любила мачеха, и у него была хорошая семья.
То количество любви и красоты, которое он вокруг себя распространил, — удивительный подвиг. Человек по своей природе — потребитель, и он чаще потребляет эту красоту, а продуцируют и раздают ее единицы. И вот за это я бы его расцеловала и даже завтраки бы ему в постель носила (смеется).
