Чай или кофе? Собака или кошка? Юровский или Курентзис?

На небюджетно-близком расстоянии друг от друга в зале Чайковского выступили два любимца продвинутой московской публики — сначала Владимир Юровский со своим ГАСО, потом Теодор Курентзис со своими пермяками. Впрочем, не всем пришлось раскошеливаться по два раза — публика у дирижеров хоть и продвинутая, но все же не одна и та же. Приверженцы обоих движутся прочь от рутины, но в разных направлениях: потому что один превращает концертный зал в лекторий, другой — в храм.

Под занавес московского сезона оба этих варианта были представлены в идеально чистом виде.

Юровский выступил в рамках своего летнего образовательного цикла, затеянного им в 2013 году, ставшего завидной достопримечательностью московского филармонического сезона и совпавшего с наблюдающимся общекультурным лекционно-просветительским бумом. За предыдущие четыре цикла нам уже все объяснили про тему Прометея в музыке, про устройство ранней английской оперы, про военный и антивоенный саунд 30—40-х годов прошлого века, про много чего еще. В этот раз Юровский решил повторить и откомментировать несколько исторических программ великих титанов прошлого, для чего впервые позвал в свою дирижерско-лекторскую компанию старших коллег.

Первым к пульту и микрофону вышел Геннадий Рождественский. Вместе с ГАСО, Госхором имени Свешникова и пианисткой Викторией Постниковой он исполнил программу легендарного контрабасиста, дирижера и пропагандиста новой музыки Сергея Кусевицкого, сыгранную тем в марте 1911 года в Москве и Петербурге и состоявшую из сочинений новаторского композитора Скрябина. 26 июня цикл закрывают маэстро Александр Лазарев и скрипачка Алена Баева — опять Кусевицким, но менее радикальным (Струнная серенада, Скрипичный концерт и Пятая симфония Чайковского — такая программа прозвучала 7 февраля 1912 года в Петербурге).

А между этими двумя историями Юровский выступил сам. Он выбрал своим предшественником Густава Малера, в качестве дирижера некогда почитаемого больше, чем в качестве композитора. 7 октября 1909 года Малер сыграл в Амстердаме свою масштабную Седьмую симфонию, как-то странно дополнив ее небольшой вагнеровской увертюрой к опере «Нюрнбергские мейстерзингеры». Зачем он это сделал, Юровский объяснял больше полутора часов (!) в первом отделении концерта. Разбирая симфонию по тактам и по отдельным нотам, приводя музыкальные примеры с помощью своего образцового коллектива (все это время послушно сидевшего на сцене), представляя диковинные инструменты огромного позднеромантического оркестра, читая стихи и письма, монтируя музыкальные кусочки из Малера то с Мусоргским, то с Моцартом. Потом он все-таки сыграл и увертюру, и симфонию. Это был лучший урок музлитературы в моей жизни и, наверное, самый невероятный концерт в жизни слушателей, частично восхищенных, частично возмущенных, но не уходящих из зала.

Юровский сразу объявил, что Седьмая — до сих пор самая непопулярная симфония Малера, в наше время композитора весьма модного. И понадеялся, что сумеет исправить эту ситуацию. Реабилитация недооцененного — его любимое занятие, и он вкладывает в него столько души, знаний и энтузиазма, что даже уже не важно, сумеют ли нас в итоге убедить рваные конструкции странной малеровской махины (меня не смогли). Главное, этот уникальный вечер научно-исследовательского дирижирования задокументирован, и его можно показывать, например, консерваторским студентам.

Владимир Юровский во время концерта Государственного академического симфонического оркестра России имени Е. Ф. Светланова на сцене Концертного зала имени П. И. Чайковского© Юрий Мартьянов / Коммерсантъ

Через день тот же зал Чайковского штурмовали меломаны, которые осознанному слушанию предпочитают веру в чудо. Так, по крайней мере, на первый взгляд видится различие между поклонниками Юровского и Курентзиса. Хотя на самом деле оба вводят свою публику в своеобразный транс — нравственно-культурологический или сакрально-театральный.

В отличие от Юровского, Курентзис не избегает шлягеров, его цель — преображение всем известного. На сей раз этой процедуре подвергся — ни много ни мало — Реквием Моцарта. Хор выстроился в одну длинную линию полукругом позади оркестра со старинными инструментами, играя с акустикой зала в антифонные игры. Как всегда, коллектив MusicAeterna музицировал стоя, а не сидя. По случаю траурной мессы свое служение они совершали еще и одетыми в длинные черные балахоны. Солисты (Елизавета Свешникова, Наталия Ляскова, Томас Кули, Эдвин Кроссли-Мерсер) тоже были в черном, как, разумеется, и сам маэстро Курентзис. Все было аутентично и атмосферно донельзя.

Но не так все просто. Улетающие на небеса несколько музыкальных фраз из моцартовских черновиков, вставленные в канонический текст после Лакримозы (последней части, написанной композитором), — это уже не новость. Курентзис со своим коллективом не первый раз исполняет Реквием и давно записал его на пластинку. Но вот в той части траурной мессы, которую досочинил после смерти Моцарта его ученик Франц Зюсмайер, с женской половины хора донеслось неизменно ангельское пение, но с русскими словами. Вот с такими:

К Моцарту пришел однажды некий незнакомец, высокий и худой черный человек, и передал ему странное письмо, в котором был заказ на Реквием. Моцарт не знал имени заказчика, и тягостное чувство овладело им. Моцарт почувствовал, что смерть к нему приходит, и понял, что Реквием он пишет для себя. Моцарт все слабел, слабел и на седьмой день умер, и на третий день был он погребен. И Ангелы пели и играли Реквием Моцарта, на Небе завершенный. Осанна, осанна, осанна ин экцельсис.

Это текст из «Осанны» современного московского композитора-концептуалиста Сергея Загния. Помещенная внутрь одного из главных идолов европейской культуры, она кому-то показалась милой шалостью, кому-то — надругательством над классикой. А мне — так совершенно естественным и уважительным разговором с моцартовским текстом.

По завершении объявленной части концерта состоялась необъявленная, но все равно каким-то образом многим причастным известная. В фойе перед входом в партер погасили свет и изумительно спели сочинение немецкой монахини XII века Хильдегарды Бингенской. Свечи, звоны, боковые коридоры зала Чайковского, превращающиеся в нефы храма, Абрамович, Капков и Познер в толпе послушников.

Знаменитый ахматовский тест про «чай, собака, Пастернак или кофе, кошка, Мандельштам», приспособленный мною для названия этой статьи, — вовсе не шутка, а насущный вопрос для тех, кто собирается этим летом на главный музыкальный фестиваль планеты — в Зальцбург. Там в этом году дебютируют оба — и Курентзис, и Юровский, но в разное время (фестиваль длится пять недель). У Курентзиса — постановка «Милосердия Тита» с Питером Селларсом, Шнитке, Малер, Берг и все тот же Реквием Моцарта. У Юровского — «Воццек» в паре с южноафриканским художником-режиссером Уильямом Кентриджем. Что выбрать?

Понравился материал? Помоги сайту!