Элементы жизни

Книги стихов Линор Горалик публикуются не так часто, как ее публицистические тексты, малая проза и исследования. На первый взгляд, между ними не так много пересечений (и это принципиальная позиция автора), однако, если прочитать их как единый текст, могла бы сложиться интересная картина (но это тема для отдельного материала).

Сборник «Так это был гудочек» вышел через восемь лет после книги «Подсекай, Петруша» и более чем через три года после сборника «Устное народное творчество обитателей сектора М1», куда наряду со стихами вошли и прозаические фрагменты (которые, впрочем, и выполняли структурообразующую функцию). Завершая рецензию на ту книгу, Мартын Ганин совершенно справедливо отмечал, что проблема восприятия этой литературы состоит «в выработке адекватного ей критического языка». В этом смысле тексты авторов, определяемые читателем как «сложные», оказываются в более выигрышном положении, так как нередко указывают на метаязык, который можно было бы использовать при их разборе. Трудно назвать стихи Горалик сложными с точки зрения выбранного языка, в этом смысле они вполне демократичны (что совпадает с ее стратегией автора-«многостаночника», да простится мне эта техническая метафора), но также трудно назвать их «простыми», так как они в явной и неявной форме соотносятся с самыми разными областями знания, от фольклористики до фармакологии, и «перемалывают» множество дискурсов, вскрывая неочевидные и тупиковые связи между ними. Например, эсхатологические мотивы в этих текстах становятся более выпуклыми на фоне нарочито сниженных или объективистских пассажей:

В потной маршрутке по дороге к продуктовому рынку
она представляет себе аварию —
как они оба попадут в рай,
где он будет любить ее заново —
так, что перестанет болеть в груди
при виде рекламных буклетов с идиотскими пальмами.

Более того, одно без другого оказывается невозможным: именно через частный опыт, нередко банальный, возможно обращение к более широким обобщениям. Переплетение частной эмоции и общего неблагополучия является одним из важных мотивов этой поэзии.

В своих стихотворениях Горалик стремится представить некий универсальный опыт, «строгость считалки — твердой песни в текучем мире, твердой песни среди плывущих голосов» (Григорий Дашевский). Причем формально универсальность образуется в результате как умножения тематических единиц, так и их вычитания.

По сути, это два разных множества.

В первом случае текст является своего рода маниакальной скороговоркой, стремящейся вместить в себя все голоса и события мира:

Выпь, красотка, прокричи вприсядку;
сигаретка, разменяй мне сотку;
клейся ближе, милая облипка;
полно лезть, беретка, на пилотку,
не гони, покровка, на петровку,
балаклавка, не гноби чернавку —
не быкуйте, девки
<…>

Текст строится на постоянном скольжении смысла, в результате складывается впечатление, что нельзя ничего понять, кроме того, что речь идет о каком-то диком карнавале. Человеческие тела претерпевают здесь множество метаморфоз, анонимные голоса срываются на крик. Слова, инфицированные бредом коллективного бессознательного, теряют свой смысл. Стихотворению, из которого взята вышеприведенная цитата, предпослан эпиграф из Нины Искренко (1951—1995), которая в 1990-е годы довела подобный тип письма до виртуозности. Очевидно, что Горалик стремится развить практику Искренко на новом социокультурном витке, когда речевые ландшафты становятся более гомогенными и велик соблазн представить этот подход выражением универсального языка насилия. Почти в каждом стихотворном тексте Горалик — словно по мановению рока — показывает себя деструктивность, имеющая имперсональную природу. Человеческое тело не защищено перед силой, расщепляющей его на атомы (и словно бы прибывшей из школьной модели ада — соединение юности и зла здесь не случайно): «Наша Аня все кричит через свой стафилококк — / красноморденький щенок, сердца жилистый укус». Авторская оптика, организующая охваченный пандемией горя мир, предстает то сочувственной, то по-тинейджерски любопытной и основательной: позволю себе предположить, что тексты Горалик пишутся долго, не сразу попадая в нужную интонацию между частным и общим, своим и чужим.

Объединяет столь разные по структуре тексты Горалик стремление описать человеческий опыт как биополитический феномен: недаром наиболее употребительными словами в ее поэзии оказываются «жизнь» и «смерть».

Во втором случае из текста удаляется все «лишнее», остаются лишь самые необходимые детали. При этом формальное решение таких текстов не бросается в глаза, предлагая сосредоточиться на сообщении:

В парке, под бобыльником простым,
умирает старый молодым:
гордо, молча, с каменным лицом —
словом, умирает молодцом.

Рядом, под клеменцией простой,
умирает старым молодой:
стонет, плачет, дергает лицом —
тоже умирает молодцом.

Этот приведенный полностью текст словно бы исключает даже намек на частную, индивидуальную судьбу… но тут же включает ее в плане читательской рецепции, сформированной в рамках «культуры автора». Грубо говоря, здесь умирает не просто «некто», а «кто-то», возможно, что ты сам.

Восьмистишия Горалик напоминают наполненные этическими противоречиями тексты Натальи Горбаневской и эсхатологическую направленность поздних стихов Вениамина Блаженного (Айзенштадта). Но тексты Горалик в большей мере сконструированы, в них видно стремление поверить гармонию строгостью культурных оппозиций. Впрочем, конструирование не исключает и эмотивной составляющей, провоцирующей читателя на ответную реакцию, что вновь косвенно указывает на стремление к универсализму:

Ночью, доктор, я узнал,
за что полжизни бы отдал, —
и чтоб забыть, о чем узнал,
к утру полжизни бы отдал.

Вот почему средь бела дня
жизнь оставила меня:
хоть любила — плакала,
простить обиду не смогла.

Объединяет же столь разные по структуре тексты Горалик стремление описать человеческий опыт как биополитический феномен: недаром наиболее употребительными словами в ее поэзии оказываются «жизнь» и «смерть».

Несколько лет назад была издана книга Линор Горалик «Частные лица», где она выступила в роли интервьюера ряда современных поэтов, которым было предложено выразить сугубо индивидуальный взгляд на социальные, психологические и экзистенциальные координаты собственной жизни. В том проекте участвовали самые разные авторы в диапазоне от Сергея Гандлевского до Сергея Завьялова. С другой стороны, в многочисленных беседах, где Горалик оказывается интервьюируемой, она подчеркивает исключительную важность оптики частного лица, которой она руководствуется в своей работе. Что это значит? Посмею предположить, что здесь идет речь о частности, которую описывал в своей нобелевской лекции Иосиф Бродский: непредвзятом, но заинтересованном взгляде единичного индивида, остро ощущающего экзистенциальные противоречия, но не теряющего чувства собственного достоинства. Но подобная авторская идентичность идет вразрез с тем, что исследуется в стихотворениях Горалик: человек здесь оказывается просто живым существом среди других живых существ, волочащих свою жизнь, состоящую из внешних предписаний и химических элементов.

Линор Горалик. Так это был гудочек. — Ozolnieki: Literature Without Borders, 2015

Интервью с Линор Горалик читайте на COLTA.RU в ближайшее время

Понравился материал? Помоги сайту!