По колее Ван Гога: удовольствие от репортерства

Давид Бурлюк — до конца не осуществившаяся возможность демократического русского искусства, преодолевающего мучительное в отечественной культуре противопоставление манеры и стиля. Если у Гете манера, позволяющая подумать о судьбах природы со стороны, перерождалась в стиль как наиболее определенное движение мысли, то в русской культуре стиль сразу объявлялся производным от созерцания. Кто может восторгаться образами, кто радуется открывшейся ему истине, тот как будто уже владеет стилем созерцания. Манера в таком случае становилась мучительным испытанием: как объяснить себя, если слова оказываются слишком прихотливыми.

Бурлюк еще с трудом входит в историю нашей культуры, потому что его действия оказываются «неуместны» буквально: не к месту, здесь так не положено, так положено в другой стране или в другое время. В России Бурлюк стал первым продюсером — в стране, знавшей только меценатов: он платил Маяковскому по 50 копеек за футуристические стихи. В эмиграции в Нью-Йорке он сделался наставником рабочих поэтов: казалось бы, пролетарская поэзия была превознесена в Советской России, но Бурлюк создавал поэзию рабочих умений в среде эмигрантов, которые и рабочими стали не по своей воле. Такое умение идти на два шага вперед, создавать футуризм, будучи уже дадаистом и сюрреалистом, создавать кубизм, давно став в душе экспрессионистом, — уникальное свойство Бурлюка, этого демократического борца за стиль.

Паломничество в Европу по местам последних лет жизни Ван Гога с заездом к Сезанну, тщательно зафиксированное Марией (Марусей) Бурлюк по согласованию с мужем, — особый травелог. Маруся была и идеальным писателем, и идеальным редактором — не в смысле «безупречным», а в смысле доводящим работу до конца, чтобы в ней сказалась главная идея. Сначала дневник — тщательное фиксирование увиденного без всяких особых сравнений, исторических экскурсов или размышлений: важно только, как устроено ближайшее пространство, почему стали возможны изгородь или виноградник, почему сложился или не сложился разговор. А дальше — обработка дневника, которая должна сопоставить Ван Гога и Бурлюка как собратьев: художников, не столько порожденных своей эпохой, сколько заставших свою эпоху.

Давид Бурлюк. Портрет Маруси Бурлюк, 1956© Давид Бурлюк

Именно это умение застать эпоху и застать отдельные вещи — главное и очень тонкое искусство записок. Умение встретить тех, кто знал Ван Гога, но и умение найти, что в Арле переменилось после смерти Ван Гога, даже если эти перемены кажутся естественными. Мы вправе ожидать, что города разрастаются, деревья становятся большими, а собеседники не помнят всех подробностей или даже не очень расположены разговаривать с иностранцами. Но Бурлюки не собираются такого ожидать, они собираются сразу говорить с вещами, которые уже рассчитались по порядку и сыграли в свою игру — поэтому вещи видно.

Конечно, Ван Гог сохраняет для Бурлюка черты загадочности: иначе бы Бурлюк не считал его голосом и кистью не просто «поколения», как это обычно принято, но отжившей эпохи, родными для которой мы продолжаем являться. Для Бурлюка истоки Ван Гога — не в меняющейся современности, а в тайном мире родителей, в мире затаившихся вещей, еще не продуманных социальных отношений, еще не сбывшихся планов и очевидных провалов. Именно такой сложный ход — через размышления о своей эпохе к восстановлению эпохи глазами предыдущего поколения — и позволяет Бурлюку не судить сурово провалы и не слишком радоваться открытиям. Нервозности в нем нет, но есть верность стилю, который надо сберечь как самую драгоценную вещь.

Искусствовед Андрей Шемшурин, художник Давид Бурлюк и поэт Владимир Маяковский, 1913 г.

В отличие от привычных эпистоляриев, мемуаров и травелогов, где узнавание — это цель, где читатель в конце концов должен осознать, что «знает» эпоху не хуже автора, здесь узнавание уже осуществляется прежде, чем закончится рассказ. Бурлюки узнают в жителях города вангоговских персонажей, в обитателях богемы — наследников выдающихся художников, в пейзажах — мир возможных романов. Это не то узнавание, которое разочаровывает и внушает меланхолию, но узнавание, которое доказывает законность культурного наследования наравне с юридическим наследованием.

Продолжается дорога, и верные архитектурные описания, напоминающие о записках паломников, сменяются разговорами с детьми, а рассказы о трудностях дороги — наблюдениями над живописностью какого-то дерева или куста. По сути, вся эта книга — объяснение детям, что они могут не представлять вещи, потому что они их уже узнали: не хуже, чем учебники, воспринимаются и средиземноморские оливы, и запахи моря, и крутизна гор, и вечер — раз это уже было поймано на кисть великих художников. Это не узнавание того, что «на картинке», это вроде узнавания пойманной рыбы даже в хвастливых рассказах рыбака: мы думаем не столько о том, как рыба выглядит, сколько о том, как она трепещет, как она бьется на солнце, и тогда сразу узнаем и море, и мудрость рыболова сквозь его наносное хвастовство. Слишком многие из нас думали о Бурлюке как о хвастающемся своим формальным уловом, но мало кто задумывался о нем как о мудром ловце впечатлений, умеющем назвать вещи, а не свои переживания о них.

Давид Бурлюк

Книга рассказывает о том, как можно сделать копии вещей: как закупить вовремя краски для перерисовки пейзажей и ландшафтов Ван Гога, как познакомиться с фондами музея и найти правильные датировки картин, как увидеть то, что не видят туристы, как навести справки о былых жильцах или прочитанных художником книгах. Все это напоминало бы азарт научной работы в поездках или архивах, если бы не одна важнейшая деталь: Бурлюкам важно не найти идеальные экземпляры для научного аргумента, а приготовить собственные чувства для нового проживания мира Ван Гога, мира Прованса, мира всемирно значимой Франции. Это умение не дать своим чувствам заглохнуть из-за привычек к другим всемирностям, из-за ожидания больших музеев и дерзких небоскребов. Но это и не пасторальная любовь к благоуханному Провансу как к какому-то яркому эпизоду, выхваченному из тьмы. Это единственный способ готовить стиль, как готовят блюдо и готовят поездку. Но это приготовление уже во время поездки и среди памяти о Ван Гоге как самых ярких следов его присутствия ярче даже ослепительных впечатлений от его величия.

Мария и Давид Бурлюки. По следам Ван Гога: Записки 1949 г. Вст. ст. В. Полякова. — М.: Grundrisse, 2016

Понравился материал? Помоги сайту!