Единственный стоик и гуру литовского кино, Жалакявичюс к 87-му, кажется, уже собрался помирать (это случится девятью годами позже) и был устало зол на весь мир. Сюжет о бежавших из концлагеря литовце и русском, растворившихся на голом нацистском пляже 44-го года среди дюн, чокнутых генералов и догов палевой расцветки, меньше всего был страницей общего героического прошлого. Скорее — предощущением скорого знакомства с чистилищем и другими его неприкаянными и полуодетыми визитерами. Атмосфера расслабленного греха. Порочные хмельные дамочки в офицерских фуражках. Смешение языков (в фильме говорят на русском, литовском, немецком и французском, предвосхищая лингвистические непонятки рогожкинской «Кукушки»).
Шрамы от кандалов на ступнях выглядят стигматами, дрожь земли от дальних разрывов — гневом Божьим, русские летчики в небе — ангелами смерти (с таким ровным спокойствием у нас прежде изображали только нацистских пилотов). Дернув собеседника за кисть, литовец оставался с протезом в руке. Общая атмосфера гибели богов, заслуживших свой громкий конец, — недаром на постере был манекен в белилах клоуна и нацистской фуражке.
Балтийское кино тех лет выясняло отношения не с красными, а с небом и вечностью — видимо, чуя, что недолго-то ему осталось. Выйдя из русского интеграционного проекта, балты потеряли дружественный рынок сбыта и — при остаточных трепыханиях национальных киношкол — кинематограф как таковой.
Как тут не снять кино о побеге из концлагеря, несущем если не смерть, то голую неприкаянность в чистом поле.
