Шестьдесят восьмой — год двойного прощания. Позади остаются не только мировые войны, но и надежды на идеальный мир. Наиболее пронзительно это разочарование звучит вовсе не в кино Франции или Чехословакии, а в украинском фильме Леонида Осыки: его герой вместе с семьей уезжает из родного села, но одновременно и символически умирает, устанавливая в память о себе каменный крест на родной земле. Кадры этой земли завораживают больше всего. Камень, чернозем, небо — все одна плоскость. Без дистанций и без глубины. В ту же поверхность вдавлен протагонист — старик Дидух, крестьянин, всю жизнь простоявший на земле, благодаря земле. Он — словно живая часть окаменевшего хтонического чудовища, он сам рассыпается пылью при ходьбе. И он же — непокорный эмигрант, который вознамерился сойти со спины монстра. Плоскость кадра у Осыки дана как орнамент, а герой его — отдельный элемент, освобожденный из плотно утоптанного общего узора. Или еще не освобожденный, а лишь сообщающий тотальности необходимую — для зрелищности — подвижность. Не таким ли было и скрытое предназначение европейской весны того года — создать иллюзию движения деголлевской авторитарности и советскому тоталитаризму?
