Полиэкран. Ломаный, освобожденный ритм монтажа. Такая же атональная смена ракурсов — и, кажется, самих киноаппаратов тоже: качество изображения, уверенность операторской руки произвольно варьируются. В кадр входят зеваки, гуляющие по Центральному парку, затем члены съемочной группы: операторы, осветители, звуковики, даже скрипт-супервайзер — а потом полицейский, который требует показать разрешение на съемку. Наконец внимание фокусируется на режиссере Билле Гривзе. Лаконичными, многозначительными, несколько неуклюжими максимами он задает группе правила игры: снимать все, что захочется, и обязательно — тех, кто снимает, в процессе не сдерживать самодеятельности.
Симбиопсихотаксиплазм (если понимать его как чувство самой материи кино, ее плотности — наш ответ на авторское предложение трактовать странное название как вздумается) стремительно сгущается. Зачем все это, в чем конкретно заключается принцип или идея фильма? Гривз молчит.
Через пять съемочных дней группа без режиссера соберется обсуждать все это (тоже перед камерами) — бунт на корабле, попытка самозахвата кинопроцесса. Через несколько месяцев созданная Годаром и Гореном «Группа Дзига Вертов» выпустит свой первый «Фильм как фильм» («Un film comme les autres») — в нем авторы тоже отрекаются от своих прав, тоже провоцируют коллективное творчество, тоже стремятся очистить кинематограф от буржуазной иерархии производственного процесса, от отчуждения (разрыва между актером и персонажем), от тоталитарности нарратива. Эксперименты «Группы Дзига Вертов» оказались не то чтобы успешными — а у Гривза, чернокожего человека, с самого начала не было иллюзий ни насчет податливости медиума кино, ни насчет возможности освобождения. Поэтому он и работает с возмутительно (звуковики и ассистенты натурально бесятся вслух) банальным текстом, обнажающим свою непреодолимую искусственность. Кино для Гривза — не средство (не медиа!) и не цель, а, скорее, непознаваемый, неконтролируемый, непредсказуемый черный объект, как Черный обелиск из вышедшей в том же 68-м «Космической одиссеи» Кубрика. Его можно — манипуляциями и лукавством — раздать народу, распределив авторские функции на трудовой коллектив. Но никакой демократизации кино при этом не случится — лишь поглощение артели творцов этой неразличимой тотальностью. Годар придет к этому же выводу только к середине 70-х!
