Максим Шер. 23 мая 2014 года. 2014. C-print, накатка на дибонд© Предоставлено Московским музеем современного искусстваПредставленные здесь фотографии, взятые из одного моего проекта, снятые в последнее десятилетие, фиксируют типичные и узнаваемые элементы нашего повседневного обитаемого пространства: старые и новые жилые многоэтажки, супермаркеты, торговые центры, ларьки, промзоны, гаражи, частный сектор, железнодорожные станции, госучреждения и т.д. — более или менее все, из чего состоит постсоветская урбанизированная среда и что можно увидеть практически в любом городе бывшего СССР. Исследуя и фиксируя постсоветский культурный ландшафт, я объездил более семидесяти городов в пяти странах постсоветского пространства. Оптика проекта сознательно смещена с достопримечательного — возвышенного или экзотического — на повседневное, благодаря чему повседневное становится достопримечательным — или, другими словами, объектом моего эстетического, антропологического и политического интереса. Политическая борьба есть в том числе и борьба репрезентаций, то есть борьба за собственный взгляд на социальную действительность, противостоящий мейнстриму. Визуальный мейнстрим позднего СССР (1960-х — 1980-х годов) и визуальный мейнстрим развитого капитализма наших дней схожи тем, что в них практически не было и нет места репрезентации повседневности. Фиксация советской повседневности была под негласным запретом, потому что та очевидным образом «порочила» советский строй. Капитализму же повседневность тоже как бельмо на глазу, потому что отвлекает потребителя от его главной задачи — потреблять и не задумываться о том, как все устроено и почему. В обоих случаях повседневность, повседневный ландшафт оставались и остаются как бы невидимыми из-за исчезающе малого количества их визуальных образов. Визуальная продукция, в том числе фотографическая, — это товар. Чтобы товар пользовался спросом, он должен апеллировать к каким-то глубоко укорененным, чаще стереотипным представлениям групп или классов людей, их «культурным кодам», как сейчас принято говорить. Одним из таких «культурных кодов» применительно к пространству северной Евразии — бывшего СССР — является его мнимая «экзотичность», причем ориенталистский взгляд на эту территорию сквозь призму экзотики и ее радикальной инаковости, сформированный столетиями мифотворчества и литературы, свойственен как западной аудитории, так и многим представителям наших правящего и образованного сословий.
Работы Максима Шера на выставке «Новый русский пейзаж»© Евгения Буравлева«Экзотика» для этих аудиторий — не просто развлечение, а одна из важнейших классовых, сословных потребностей. Это возможность всякий раз подтверждать свою принадлежность к более «продвинутым» классу, культуре, территории и смотреть сочувственно-свысока, как бы «показывать пальцем» на Других. Из-за этого постсоветский фотограф, осознанно или неосознанно реагируя на запросы этих аудиторий, часто становился своеобразным поставщиком колониальных товаров — картинок из жизни «сказочной», «заповедной», радикально «Другой» территории. Но все-таки художник (в идеале) не должен следовать за аудиторией и рынком, он должен разбирать по кирпичику существующие представления и собирать их заново, по-своему. Поэтому свою задачу я увидел в обратном: сконструировать критическую рамку восприятия постсоветского ландшафта, в которой не было бы места, с одной стороны, чрезмерному влиянию художественных фикций, то есть литературы (фотографии на выставке не связаны друг с другом каким-либо нарративом или сюжетом), а с другой — столь лелеемой многими экзотике, чтобы территории — даже самые, казалось бы, отдаленные — были показаны сквозь призму обыденности, без попыток предъявить какую бы то ни было экзотическую «идентичность». В основе этого моего стремления лежит простая мысль: человеческая повседневность едина. Ее определяют экономика и политика, у которых в разных регионах мира больше сходств, чем различий. Когда смотришь на повседневность в разных странах, государственные границы, культурные и классовые различия, которыми умело пользуется консервативная власть национальных государств, как бы отходят на второй план, теряют актуальность, на первый план выходят властные и экономические отношения — политическая экономия той или иной территории. Внимание к повседневности позволяет осознать сконструированность этих границ и несущественность различий, а значит, и любой «экзотики».
