Конец XIX века. По Кристиании (будущему Осло) слоняется молодой писатель Понтус. Он болезненно честолюбив, мнителен и очень голоден. На ногах его держат только надежда на скорую публикацию да фантазии о молодой незнакомке, которой он дал музыкальное и бессмысленное имя Илаяли.
Голод — сильное чувство: не случайно Леонид Андреев, писавший примерно в одни годы с автором романа-первоисточника Кнутом Гамсуном, называл его «царем». Голод истончает реальность, ослабляет социальные связи, подергивает все окружающее странной дымкой тумана. А потому Кристиания/Осло, по которой путешествует Понтус, менее всего напоминает некое реальное место. Ее прямые улицы и классические фасады создают условное североевропейское ощущение: то ли Петербург, то ли Стокгольм, то ли город из забытого в детстве сна.
Да и сам Понтус действует исходя из некой условной логики сновидения. Его чувства обострены от постоянного, гнетущего голода, а потому он то вдруг испытывает эйфорию, то впадает в сильнейшую апатию, всякий раз действуя вопреки своим интересам. С точки зрения здравого смысла он вполне может взять аванс за статью, купить себе еды и расплатиться за комнату, но герой «Голода» уже лишен возможности рассуждать здраво.
Постоянное полуистерическое состояние, в котором Понтус пребывает, обнажает основные свойства его натуры. Помимо прямо-таки иррациональной гордости и желания хорошо выглядеть в глазах окружающих (герой поминутно перед всеми оправдывается) к ним относится и особенно хорошо развитая фантазия, которая заставляет Понтуса совершать поступки совсем уж безумные. То он звонит в чужие квартиры и просит позвать к нему никогда не существовавших, на ходу выдуманных людей, в реальность которых он, однако, верит, то начинает рассказывать случайным прохожим о будто бы изобретенных электрических молитвенниках, позволяющих распевать псалмы в темноте, или вдруг принимается расписывать жизнь Илаяли, которая обитает в роскошном замке в окружении нескольких тысяч рабов.
На знакомого с творчеством Балабанова зрителя «Голод» производит странное впечатление. Слишком многое роднит его с балабановскими «Счастливыми днями». Черно-белый город-сон, в котором бытовые подробности сочетаются с подчеркнутой нереальностью пространства, и образ девушки, идущей куда-то среди опавших осенних листьев, и даже силуэт главного героя — нелепого мужчины в шляпе и черном плаще.
Отличия фильма Хеннинга Карлсена от дебютной ленты Балабанова при этом слишком заметны. У Балабанова источником абсурда становится внешний мир (мысль вполне справедливая для 1991 года), у Карлсена абсурд скрывается внутри. Именно особенности взгляда Понтуса позволяют показать всю неестественность самых повседневных явлений. Частично копируя эстетику «Голода», «Счастливые дни» приспосабливают ее под новое содержание (и делают это не совсем удачно, поскольку, при всех достоинствах ленты, Балабанов создает скорее набор изящных абсурдистских виньеток, чем законченное повествование).
Но связь между этими фильмами не ограничивается поверхностью, «бедной» эстетикой пустых улиц и грязных меблированных комнат. В одной из сцен «Голода» муж хозяйки пансиона, хохоча, дает Понтусу подсмотреть в замочную скважину за тем, как хозяйка занимается любовью с одним из жильцов на глазах у слабоумного старика. Сцена эта является одновременно совершенно правдоподобной, подчеркнуто обыденной и при этом невероятно сюрреалистической — качество, которое часто встречается в фильмах Балабанова.
