Последний вопрос, который стоит затронуть, — это критика медиума в экспериментальной импровизации. Эта критика выходит за рамки привычной для экспериментальной музыки работы с инструментом — его реконтекстуализации, препарирования, объективации. Экспериментальная импровизация, будучи родом из джаза, ко всему прочему занимается осмыслением собственной генеалогии, которая часто закодирована в самом инструменте наподобие ДНК. Американский трубач Питер Эванс, представитель поколения бруклинских импровизаторов, появившихся на сцене в первой половине 2000-х, — яркий пример схождения этих двух направлений: переизобретения инструмента и переосмысления истории музыки.
Эванс-композитор и Эванс-импровизатор — две равнозначные фигуры, уживающиеся в одном музыканте. Глубоко впитав в свое время джазовый синтаксис, Эванс особым образом остраняет и реструктурирует его, словно пропуская через интеллектуальную мясорубку композиторской музыки XX века (в числе своих влияний он называет Майкла Финнисси). На альбоме «Ghosts» (More is More, 2011 г.) группы Peter Evans Quintet автореферентность джазовой композиции Эванса раскрывается во всей полноте. Деконструкция здесь — не элемент композиции, а базовый принцип, в котором важная роль отводится электронщику Сэму Плуте, сэмплирующему и воспроизводящему импровизацию музыкантов в реальном времени. Призраки Кинга Оливера, Луи Армстронга и Билла Диксона необходимы Эвансу для понимания возможностей инструмента, перед тем как погрузиться в «возможные звуковые миры» (по выражению Фёгелин). На этом же метауровне работает группа с его участием Mostly Other People Do the Killing. Концептуальный альбом «Blue» (Hot Cup Records, 2014 г.), представляющий собой буквальную копию, нота в ноту, «Kind of Blue» Майлза Дэвиса, в своей наглядной критике доводит джазовый язык до полного саморазрушения, растворения в пространстве тотального клиширования (что, по большому счету, и произошло сегодня с мейнстримовым джазом).
В сольных работах Питера Эванса, по-своему продолжающих новаторские эксперименты трубачей Акселя Дернера и Франца Хаутцингера, мы можем наблюдать лабораторное исследование возможностей инструмента уже после того, как была переосмыслена его история. Что можно сделать с ним дальше? В сущности, сольное выступление — это попытка достичь невозможного, мечта о расщеплении структуры инструмента и умножении его до размера оркестра. Трансгрессивный эффект в этой ситуации может достигать вполне космических масштабов. Эванс без остановки дует в мундштук на протяжении почти получаса при помощи циркулярного дыхания, поверх своего же непрерывного дрона выстраивает сразу несколько полифонических слоев, вызывает фидбэк особым положением раструба по отношению к микрофону, извлекает богатые и разнообразные гармоники из продолжительных тонов. Эти поиски составляют основной интерес экспериментальной музыки — неограниченность возможностей и преодоление физических пределов.
* * *
Безусловно, экспериментальная импровизационная музыка не исчерпывается выбранными параметрами, равно как и участниками фестиваля «Джаз осенью. Экспериментальная импровизационная музыка». Она бесконечно разнообразна, как разнообразен мир звуков, окружающий нас. Каждый звук и каждый опыт уникальны и самоценны, а с помощью особой настройки нашего восприятия мы можем получить доступ к этой глубинной уникальности. В этом смысле экспериментальная импровизация — это игра с ненулевой суммой, в которой сквозь ограничения и иллюзорные формы свободы буквально на глазах прорывается новая звуковая реальность, где каждый получает свой голос. Горизонт возможностей здесь можно отодвигать бесконечно — и это, пожалуй, главное, чему нас учит экспериментальная музыка.
