Скорсезе же придерживается вполне колониальной точки зрения: Япония XVII века предстает у него кровавым, грязным адом, где одни люди живут в голоде среди вшей, а другие рубят им головы (напомним, что Европа в это время переживала не только эпоху барокко, но и самую первую мировую — Тридцатилетнюю — войну). Японские крестьяне, чтобы избежать субтитров в американском прокате, говорят с португальскими миссионерами на сносном английском. Наконец, в полном соответствии с католической стратегией борьбы за зрителя (следуя ей, после Реформации церковь стала особенно щедро инвестировать в спектакулярное оформление храмов) Скорсезе не просто делает свой фильм широкоэкранным — но буквально утрамбовывает его морскими и лесными пейзажами неземной красоты (все это снято не в Японии, а на Тайване). У Синоды, до этого вполне регулярно работавшего в широкоэкранном формате, экран, наоборот, аскетически сужается до телевизионного квадрата, а цвета редко выходят за пределы серо-бурой гаммы.
