Вслед за нарезкой из Дзиги Вертова и старых индустриальных фильмов следуют пять историй с эпилогом. Шахтеры Донбасса, добытчики серы из Индонезии, мясники из Нигерии, пакистанские рабочие, разбирающие старые британские суда, и китайские сталевары рассказывают зрителю о смерти рабочего класса в начале XXI века.
Картина недавно умершего Михаэля Главоггера не нова. Она снята еще в 2005 году и уже демонстрировалась в Москве в рамках ММКФ. Казалось бы, в ней все предельно просто. Рабочий класс умер (констатации этой мысли, собственно, и посвящена вся документальная программа австрийского фестиваля). На смену бодрому модернизму короткого XX века с его верой в прогресс и линейное развитие истории пришло нечто новое и не до конца оформившееся. Монументы стахановскому движению или китайские памятники солдатам и рабочим, которые в динамичных позах призывают приход коммунизма, кажутся причудливыми артефактами прошлого. Вокруг воцарилось то, что в старых книжках было принято называть «мелкобуржуазной средой», а левое движение зачастую балансирует на тонкой грани между каким-нибудь старообрядческим согласием и барским клубом по интересам вроде масонской ложи.
Показательно, что рабочие в фильме (за исключением китайских сталеваров) ничего не производят. Они или изымают нечто у природы, как шахтеры, собиратели серы или мясники, или разрушают уже созданное, как пакистанцы, на части разбирающие британские корабли. И пусть масштабы боен и огромные цепочки добытчиков серы не обманывают зрителя. На место созидательного труда, известного по старым книгам и соцреалистическим полотнам, приходит нечто более древнее, с жертвоприношениями и ритуалами. Труд-праздник вновь обращается в труд-наказание, тяжкое бремя, возложенное на потомков Адама и Евы.
Бывшие заводы и фабрики продолжают превращаться в офисы и исторические парки. Однако десять лет спустя фильм Главоггера вдруг смотрится совсем по-новому. Теперь это не только констатация смерти модернизма, но еще и предостережение. Невольное предсказание событий, разворачивающихся на наших глазах. Рабочий мертв, но рабочие, его потомки, продолжают жить. И когда нигерийский мясник рассказывает о том, как произносит имя Господа перед тем, как забить козла, или когда в кадре появляются шахтеры Донбасса, которые, пытаясь себя прокормить, втайне трудятся на законсервированных шахтах-копанках, невольно ловишь себя на мысли о том, что многие нынешние военно-политические конфликты имеют сильную социальную подоплеку, не всегда заметную на первый взгляд.
