Холодная экранизация пикантной «Новеллы снов» Артура Шницлера, автора, заслужившего комплимент самого Фрейда, вызвала неприязненно-растерянную реакцию у современников. И правда — перенесенные из начала 1920-х в середину 1990-х страдания фрустрированного венского мещанина выглядели несколько старомодно, а больше всего критиков Кубрика раздражали пошловато-торжественные, в духе порнографа Майкла Нинна, сцены оргии в замке, куда в кульминационном эпизоде попадает зажатый и неудовлетворенный герой Тома Круза, доктор Харфорд. Растерянная отчужденность сексуальных фантазий — то ли Харфорда, то ли самого Кубрика — не очень-то соответствовала радужным идеалам гедонистической эпохи, утверждающей право (или даже обязанность) на наслаждение. Зато отлично вписывалась в психоаналитическую парадигму, утверждающую трагическую невозможность для человека по-настоящему испытывать влечение. Старомодные фантазии Харфорда, реализующиеся, к его собственному ужасу, в течение одной ночи перед Рождеством, — это лишь жалкая имитация, защитная реакция на столкновение с желанием жены, открыто признающейся доктору в своих фантазиях о сексе с морским офицером. Да, у Кубрика именно женщина оказывается по-настоящему активным партнером, четко понимающим, чего и с кем она хочет. Именно она и произносит финальное to fuck — приглашение к прямому действию, которое должно спасти супругов от далеко идущих фантазий, снова оказавшихся куда страшнее самой реальности.
