6 апреля 2015
58440

Грач-Грачевский, он же В.И. Ленин

Александра Дунаева посмотрела спектакль «Грачи прилетели, или Чрезвычайное происшествие в Циммервальде» в питерском Театре Поколений

текст: Александра Дунаева
Detailed_picture© Театр Поколений

Театр Поколений — детище великого режиссера и педагога Зиновия Корогодского — был создан на волне студийного движения, охватившего петербургский андерграунд в начале перестройки. Многие коллективы тех лет, не выдержав естественного отбора 90-х, канули в лету, другие — например, «Формальный театр» или АХЕ, — сумев заработать международное признание, постепенно включились в крупные государственные и фестивальные проекты, фактически став частью театрального мейнстрима. Наконец, третьи засели на чердаках, в мансардах и подвалах и продолжали творить для узкой аудитории, ревниво охраняя свою самобытность. Спустя четверть века нельзя сказать, что все они выиграли гонку со временем, но вот в Театре Поколений «молодые ветра» эпохи определенно дуют. Возможно, секрет в том, что театр всегда стремился быть на шаг впереди, говорить с новыми поколениями зрителей на их языке. Свежая европейская и американская драматургия, монтаж и переделка классики (в то время, когда большие сцены еще и мечтать об этом не могли), участие непрофессионалов, микс языков и жанров, эксперименты с sight specific, акцент на процессе, параллельная работа с подростками — все эти вполне постдраматические правила игры давали неповторимую атмосферу свободы и студийного со-творчества, которая составляла оригинальную физиономию Поколений.

© Театр Поколений

Тем показательнее, что этот запрограммированный на разговор о будущем коллектив создал спектакль, главной темой которого стала отчаянная, уничижительно абсурдная погоня за прошлым.

«Грачи прилетели, или Чрезвычайное происшествие в Циммервальде» — работа режиссеров Данилы Корогодского и Эберхарда Кёлера (Германия) прошлого сезона, созданная совместно Театром Поколений и его швейцарскими друзьями. В афише перечислено целых три театра Швейцарии, но спектакль, по всей видимости, был показан на большем числе площадок, значительно переработан по сравнению с изначальной версией и к нам приехал уже в качестве новой редакции, а не премьеры.

В документах отеля собрание социалистов значилось как орнитологическая конференция. Искру маразма высекла сама история — драматургам осталось лишь раздуть огонь.

Сюжет пьесы швейцарцев Ариан фон Граффенрид и Матто Кэмпфа, взятой за основу спектакля, строится вокруг известного исторического события — международной конференции левых социалистов, проходившей в буколической альпийской деревеньке Циммервальд в сентябре 1915 года. Представители левых радикалов из 11 стран собрались в небольшом отеле, чтобы обсудить будущее рабочего движения в условиях империалистической войны. Самая многочисленная российская делегация включала Зиновьева, Троцкого и Ленина — нелегально переправленного в пломбированном вагоне через русско-немецкий фронт. «Изюминкой» всего сборища, которая, по всей видимости, и вдохновила авторов пьесы и спектакля, стал тот факт, что в документах отеля это политическое собрание значилось как орнитологическая конференция. Искру маразма высекла сама история — драматургам осталось лишь раздуть огонь, что они сделали от всей души.

© Театр Поколений

Итак, спустя примерно сто лет (судя по явлению айфона в руках Ленина) в ту самую деревеньку Циммервальд, гостиницу Beau Séjour, которую держит некий Папаша Ягги, съезжается странное общество: фанатки-революционерки, таскающие за собой по всей Европе завернутый в ковер труп Ленина, и экоактивисты, они же «коммунисты-ностальгики», напялившие костюмы Ленина и Троцкого. Эта странная компания заявляет, что намерена провести орнитологическую конференцию, чем возбуждает подозрение швейцарской половины постояльцев в лице завсегдатая бара Хуго, водителя автобуса и местной учительницы. Последняя вовлекает все общество в работу над поисками новых театральных форм — то есть постановку спектакля. Мешая бутерброды с манифестами и соцреализм с Бэнкси, команда неминуемо приближается к революции в искусстве и жизни, которой оказываются манифест столетней давности и опера про Святую Гельвецию соответственно. Впрочем, не так и важно, кто там чем оказывается: Папаша Ягги, например, оборачивается Бабой-Ягой, которую Маркс посадил защищать «портал», связывающий его идеи с потомками, от нашествия русских. Об этом он сам и заявляет, восстав в финале из могилы, как и полагается, под бой часов. Обращаясь к своему другу Энгельсу, бедняга сетует: «Фридрих, я повторяю: в России не пробовать. Коротко и ясно написал. Это приведет к славянской катастрофе, но никогда и ни за что к социалистической демократии, никогда и ни за что». Под самый занавес Ягги-Яга все-таки выполняет свою миссию, сначала воскресив украденного из Мавзолея Ленина, а потом его же и похоронив под веселую песенку про «О матерь, материализм. Диалектический».

Гений, говоря словами Мераба Мамардашвили, бесконечных повторений российской истории, дурных до тошноты, свил себе гнездо в этом спектакле.

Пьеса, написанная с оглядкой на конкретных актеров (возможно, с их участием) и с учетом билингвистической среды, пышет сатирой не только на привычки русских к поклонению прошлому, но и на швейцарскую провинциальную «культурность». Здесь равно «воняет» и советский вариант коммунизма, и швейцарский вариант демократии. Театр же множит и без того многочисленные химеры, превращая сатиру в абсурдистский гиньоль.

Лейтмотив спектакля — персонажи с чемоданами, те самые пассажиры Циммервальд—Петроград, приехавшие делать историю: превращать империалистическую войну в войну гражданскую. В водовороте сценок-скетчей гротескные маски сменяют одна другую. Уже не понять, где тут сам Ленин, а где «Игорь Грач-Грачевский, радикальный экоактивист, притворяющийся ностальгирующим социалистом-реконструктором, он же В.И. Ленин». На Папашу Ягги сваливается и «Фрида Фогельсон, притворяющаяся орнитологом, она же Фрида Кало», и «Стелла Уткина, секретарь И.Н. Лебедя, она же Серп», и сам И.Н. Лебедь, «орнитолог, действительный член Академии наук, он же Молот», и забальзамированная мумия Ленина, и еще одна Баба-Яга — его жена. С таким количеством персонажей и без того рыхлая архитектоника пьесы грозит совсем обрушиться под натиском актерских этюдов, музыкальных номеров и шуток на злобу дня. Должно быть, «педагогическая» направленность режиссуры Корогодских (и Зиновия, и Данилы Зиновьевича) предполагает момент свободы: каждый из участников получает возможность высказаться — в монологе ли, скетче или визуальной зарисовке. Так, например, Мона Петри и Светлана Смирнова (краевед Аннэли и радикал Маша Чиж) разыгрывают шикарный вставной номер с сигаретой, а Мария Срогович и Артем Томилов — этюд, посвященный «отношениям» нарисованных на картоне серпа и молота, точно пришедший из мастерской актеров-кукольников.

© Театр Поколений

Вся эта иногда более, иногда менее обаятельная студийная чехарда, впрочем, не снижает уровня высказывания. Гений, говоря словами Мераба Мамардашвили, бесконечных повторений российской истории, дурных до тошноты, свил себе гнездо в этом спектакле. «…При сильном граде / Почва окисляется, / И на ней долго-долго ничего не растет…» — песенка Ягги «на бернском диалекте с акцентом», которой начинается и заканчивается представление, как бы собирает в тиски расползающееся действие. В интерпретации театра Баба-Яга не только хоронит Ленина, но заодно убивает всех псевдо- (и не псевдо-) орнитологов. Но почва-то уже окислилась — на их месте вылезают новые серпы и молоты, новые алтари с советскими «иконами» и вождями. Не зря сокрушается Маркс в исполнении Марко Морелли.

Об этом замечательном швейцарском артисте хочется сказать отдельные слова. Клоун-мим, канатоходец и акробат, его французское обаяние наполняет кислородом тяжелый воздух спектакля. Наряду с Сергеем Мардарем в роли Яги, чье гротескное существование позволяет спектаклю балансировать на грани драмы абсурда и площадного действа, Морелли с его поэтическими стариками составляет эмоциональное ядро этой замысловатой, легкомысленно-студийной и вместе с тем серьезной работы.

Комментарии