18 января 2016Colta SpecialsСтереоскоп
89830

Два лагеря

Разделение журналистов федеральных СМИ на два лагеря очевидно для стороннего наблюдателя. Но изнутри все выглядит иначе

текст: Елена Костюченко
Detailed_picture© Getty Images

COLTA.RU в содружестве с журналистским союзом n-ost и сайтом telekritika.ua представляет новый проект «Стереоскоп». Журналисты из России, Украины и стран Евросоюза обсуждают проблемы своего ремесла: сюжеты, связанные с представлением о профессии журналиста и его обязанностях, о положении медиа, о пропаганде и ее последствиях в России и за границей. Колонка Елены Костюченко — первый материал из цикла, который мы намерены опубликовать в ближайшие месяцы.

Когда Крым присоединился к России, я очень накричала на маму. Мама объявила, что позор пройдет, а Крым останется, а выход к морю мои дети еще оценят. Слово за слово — ну и накричала. В следующий созвон кричала уже она: родная дочь продалась Западу, пошла против интересов страны, позор какой. В общем, мы орали друг на друга неделю, обеим было плохо. Пока мой фотограф Аня Артемьева не задала простой вопрос: «Тебе что важнее — Крым или мама?» — «Мама». — «Тогда прекрати». И я прекратила.

Елена Костюченко
Похожие драмы

В этот момент все мои знакомые журналисты переживали похожие драмы. Дядя из-под Нижневартовска не поленился разыскать телефон московского племянника, готовившего репортаж о референдуме, чтобы обозвать его «пиндосской сукой» — за недостаточную восторженность. Когда начались первые боестолкновения на Украине, моя коллега поехала к родным в приграничный город: собирать клубнику, возиться с племянницей — и вернулась на неделю раньше в слезах.

При этом внутри самого журналистского сообщества конфликтов не было. Как не было, собственно, и самого журналистского сообщества.

Изнутри все выглядит иначе

Разделение журналистов федеральных СМИ на два лагеря по отношению к украинскому конфликту (единицы, держащие нейтралитет, почти незаметны) очевидно для стороннего наблюдателя. Но изнутри все выглядит иначе. Эти лагеря — условных консерваторов и условных либералов — возникли еще до крымского вопроса, до первых боев под Славянском.

Журналисты демонстративно не замечали друг друга

Многие связывают момент разделения с московскими протестами 2011—2012 годов. Тогда у всех журналистов было много работы — государственные агентства сокращали количество протестующих в десятки раз, НТВ снимало фильмы «Анатомия протеста» про предателей Родины, в то время как корреспонденты «Новой газеты» и «Ленты.ру» буквально ночевали на площадях.

Революция провалилась, наступила реакция, и вот уже те же журналисты демонстративно не замечали друг друга на судах над активистами. Когда началась война, в сепаратистском Донецке сами собой возникли два медиапула — патриотически настроенные корреспонденты вместе с командирами ополченцев заседали в кафе «Легенда», независимые российские журналисты и их западные коллеги сидели в баре гостиницы «Рамада». Цены в «Рамаде» были, кстати, выше.

Именно на войне наладилось взаимодействие

Странно, но именно на войне наладилось взаимодействие между журналистами в поле. Если в московском суде можно разойтись по разным углам, то здесь, чтобы добраться, например, до Углегорска, приходилось координироваться. В дороге обсуждались общие темы — кто с кем поговорил, кто куда добрался, куда дальше пойдут войска, ну и самый главный вопрос: какие командировочные кому выдают и есть ли надбавка за «боевые» (работу на войне).

И я ни разу не отказывала в помощи своим коллегам, и они не раз помогали мне. Нельзя отказывать в помощи на войне. Но долгого взаимодействия, а тем более — разговора на профессиональные темы все равно не возникало. Мы даже не обменивались московскими телефонами.

При этом в Фейсбуке шли настоящие бои. Медиазвезды демонстративно расфренживались, демонстративно мирились. При этом продолжали ходить на одни и те же мероприятия, в одни и те же бары — но новой нормой стало, что из четырех человек в компании двое не разговаривают между собой. Колумнисты строчили колонки, где обвиняли друг друга в продажности, подлости и бесчеловечности. Власть, разумеется, поддерживала одну из сторон и ослабляла другую. За полтора года войны была разогнана редакция независимой «Ленты.ру», сменила собственника «Русская планета», уволились журналисты «Газеты.ру», была закрыта последняя независимая аналитическая передача на ТВ — и опять же реакция на чужие беды была диаметральной: сочувствие либо злорадство, и это тоже был маркер разделения. На рынке образовалось большое количество безработных журналистов. Но им не приходило в голову уходить в проправительственные издания, которые на время войны получали новые бюджеты. Они создавали новые проекты — «Медузу», «Арзамас», «Последние 30», «Такие дела». И по реакции на успехи новорожденных СМИ тоже можно было легко вычислить, к какому лагерю принадлежит собеседник. Проклятия и благословения заполняли тот же Фейсбук.

Но все это — как бы объяснить — не выглядело серьезным.

Я помню, что те же журналисты, которые проклинали друг друга за сгоревших людей в Одессе или Дебальцевский котел, проклинали друг друга и год, и два, и даже пять лет назад. И без войны они находили поводы продемонстрировать чистоту своей моральной позиции и лживость оппонента. Самые старые споры, которые я могу вспомнить, — про приход Медведева на пост президента, а это 2008 год! И даже до этого — когда в 2006 году убили мою коллегу Политковскую, «патриотический сектор» отозвался привычным валом оскорбительных публикаций, а «либеральный» — сочувствием. Но больше всего было равнодушных.

Больше всего их и сейчас. Когда отъезжаешь от Москвы, острота самой проблемы снимается — и обозреватель губернаторской газеты идет пить с сотрудником оппозиционной радиостанции. Они оба журналисты, им нечего делить, кроме рекламы. При этом часто оказывается, что оппозиционный журналист до этого работал на правительство, а «патриот» до этого искал компромат на власть. Сами региональные издания охотно берут журналистов из другого лагеря. Кадровый голод, журналистов немного, а медиазадачи надо решать.

Мой друг Олег Кашин, который много думал над тем, что происходит с нашей профессией и где мы все оказались, считает, что это разделение было всегда — и в перестройку («Огонек» vs «Наш современник»), и в 60-е («Октябрь» vs «Новый мир»). И даже до. И вплоть до 17-го года. Так устроена российская журналистика.

Как можно говорить о разъединении из-за войны — когда мы были объединены? Нам не о чем даже по-настоящему спорить друг с другом. В самые первые месяцы работы старшие коллеги объясняют молодому журналисту, что наши противники — продажные беспринципные мудаки, а о чем разговаривать с мудаками, тем более продажными? Сам диалог кажется не невозможным — ненужным. Мы спорили про Украину с родителями и друзьями — до одури, до слез, но у нас не было настоящих вопросов к автору фейкового сюжета про распятого четырехлетнего мальчика в Славянске (многие россияне после этого пошли добровольцами на войну). И когда обозреватель проправительственных «Известий» в воскресной колонке громит «Новую газету» — он пишет это не для нас, а для своих читателей. «Ночь темна и полна ужасов, оставайтесь с нами».

И кто начнет этот разговор? Российский союз журналистов выродился в организацию, делающую заявления и раздающую дипломы, еще там можно получить международное удостоверение, чтобы бесплатно ходить в музеи. Большое жюри, которое задумывалось как механизм внутрикорпоративного обсуждения сложных случаев, практически не функционирует. У нас нет площадки, где можно вести диалог. Нет людей, достаточно уважаемых по обе стороны баррикад, которые это диалог начнут.

Может быть, мы не чувствуем потребности в разговоре именно потому, что мы ни разу за всю историю не знали, что такое сила объединенной, осознающей себя прессы. И даже сейчас, когда медиа стали настоящим катализатором войны (а именно поэтому я пишу этот текст), мы не чувствуем за собой этой силы. Не чувствуем, что эта сила принадлежит нам. Главный игрок на медиарынке — власть, и она не стремится к разговорам. Украинская война не стала для журналистов инсайтом, не стала причиной для диалога — лишь поводом для обличающего поста, лишь причиной повышенного гонорара. И пока мы не поймем, что можем не только зарабатывать либо ругаться на войнах, но и, например, останавливать их, мы будем встречаться на них снова и снова. Следующая, наверно, сирийская. Я уверена, что даже в разбомбленном Хомсе мы найдем два кафе.

Другие материалы проекта можно прочитать здесь.

Комментарии

Новое в разделе «Colta Specials»SpacerСамое читаемое

Сегодня на сайте

Кристиан Янковский: «Банкиры — такие же сложноустроенные люди, как и художники»Разногласия
Кристиан Янковский: «Банкиры — такие же сложноустроенные люди, как и художники» 

Александра Новоженова попыталась узнать у куратора «Манифесты-11» («Что люди делают за деньги»), зачем он устроил выставку о профессиях в одном из самых дорогих городов Европы

29 июня 20168570
ХозяинОбщество
Хозяин 

Ольга Бешлей однажды встретила одного тихого, очень тихого, русского человека. Который чуть не довел ее до нехорошего

28 июня 2016603550