24 октября 2013Общество
2568620

Как меня на Первом канале учили Родину любить

Аркадия Бабченко пригласили в программу про патриотизм

текст: Аркадий Бабченко
Detailed_picture© Colta.ru / РИА "Новости"

Ну что, дети мои? Хотите жыру? Ну тогда слушайте.

Звонят мне тут с Первого канала.

— Аркадий, здравствуйте. Хотим вас позвать на передачу о патриотизме, приуроченную к четвертому ноября. Ведущими будут Татьяна Веденеева, Ангелина Вовк и Юрий Николаев.

То есть решили сразу начать с разрыва шаблонов. Шестеренки в голове заскрипели и встали намертво. Четвертое ноября в моем мире — это день, когда в Люблине строем ходят люди с закрытыми масками лицами, вскидывают руку в зиге и кричат: «Слава России!» Почему патриотизм? При чем здесь патриотизм? При чем здесь тетя Таня? Ангелина Вовк? Первый канал хочет позвать меня, чтобы я рассказал про факельные шествия в передаче про патриотизм вместе с Хрюшей и Степашкой на «Утренней почте»? Или что? И вообще, где я, а где Первый канал?

Потом дошло. Это же я живу в реальном мире. А Первый канал живет в мире, созданном им самим. И, по всей видимости, только для себя же и самого. И четвертое ноября у них — не день русских маршей, а день какого-то там народного единства. А тетя Таня с Вовк и Николаевым давно уже выросли из Степашкиных штанишек и «Утренней почты» и ведут теперь взрослые темы, куя духовные скрепы и восстанавливая единство нации.

— Эм-м-м-м… — говорю. — А вы хорошо подумали? Вы ж меня все равно не покажете. Я ж у вас в стоп-листах нахожусь. Вы ж все равно вырежете все, что я скажу.

Нет, говорят. Что вы. Как можно! Никаких стоп-листов на Первом нет (угу, конечно, даже когда я там работал — десять лет назад, — они уже были), вы можете сказать все что захотите, у нас нет никакой цензуры, и вообще вас посоветовал Митя Алешковский, а он так классно выступил в передаче по теме «долг Родине», мы в таком восторге, таком восторге, но позвать, правда, его больше не можем, а нам нужно что-то вроде такого же, поэтому и пригласили вас. Вы же в армии служили? Служили. На войне были? Были. На Дальнем Востоке волонтером были? Были. Ну вот и поговорим об этом добровольческом движении как о проявлении патриотизма и любви к Родине.

Ну о'кей. Если вы хорошо подумали, не вопрос. Приеду.

С каждым разом телевидение меня поражает все больше и больше. Если вы считаете, что вся эта цветистая красота делается непосредственно в «Останкино», где по коридорам ходят умные люди в цейтноте, вы сильно ошибаетесь. Например, передачу к десятилетию расстрела Белого дома мы делали в подвалах на Китай-городе. Там же, в подвалах, монтировал свой «Розыгрыш» Валдис Пельш, и туда же временами приезжала Татьяна Арно. Очень забавно было смотреть, как шикарная теледива пробирается загаженными подворотнями мимо помойки, шарахаясь от дернувших врассыпную крыс. Шоу было почище «Розыгрыша».

В этот раз передачу про патриотизм клепали на какой-то арендованной промзоне на задворках «Алексеевской». Я сначала вообще подумал, что по ошибке меня привезли то ли на строительный рынок, то ли на провинциальный вокзал где-нибудь под Рязанью. Ряд переносных биотуалетов на улице. Очередь какой-то помятой разношерстной толпы к ним. Черный мерседес-купе, стартанувший с места прямо через всю эту толпу. «Скажите, а вы бригадира не видели? Вы из какой бригады?» Оказалось, массовка. «Ну не в помещение же их в туалет водить». В самом деле. Не пускать же их между съемками в туалет для белых.

По ступенькам четыре человека провели Ангелину Вовк. Все улыбались так, словно имели честь вести под ручку наследника престола. Девочки-редакторши оказались именно девочками. Лет по двадцать. Тоже не новость — телевидение страны у нас клепают молодые, пробивные, амбициозные девочки и мальчики, которые твердо знают, чего они хотят от жизни, четко видят свою цель, идут к ней напролом, и цель эта определенно не в производстве качественной журналистики. Думаю, эта цель вообще не в России. А где-нибудь в Лондоне.

Аркадий, вот список вопросов, которые вам зададут ведущие. Нам от вас нужна история про наводнение. Что-то вроде того, как вы спасли одинокую собачку.

Эм-м-м… Что? Собачку? Пардон, какую собачку?

Ну, собачку. Плыли-плыли, деревня затоплена, хозяева эвакуированы, увидели собачку, спасли. Это очень патриотично.

Ах, собачку… Ну да, конечно. Собачку. Понятно. Да. Собачку.

Прошу прощения, у вас там вообще то семь с половиной тысяч домов затопило, просушить их до заморозков однозначно не получится, весной они потрескаются и развалятся, десятки тысяч людей в трех регионах страны останутся без крыши над головой и им надо будет отстроить с нуля пару сотен деревень — какую, к чертям рогатым, собачку, блин???

Хорошо. Про Дальний Восток тогда без истории. Просто расскажете, что там делали. Как развозили гуманитарную помощь. А пока подумайте, есть ли у вас история про войну, которую вы могли бы нам рассказать.

Надо что-нибудь патриотическое. Что-нибудь типа того, как вас ранило, а ваш друг вас вытащил. А потом погиб. Желательно.

Про войну? Да. У меня есть история про войну. Могу рассказать, как комбат гонял пленного на минное поле, и тот принес ему с трупов 30 тысяч долларов, фальшивых, правда, а потом подорвался сам, и комбат приказал его расстрелять своему ординарцу, парню-срочнику, и тот расстрелял его на дамбе, а потом ходил по батальону от костра к костру и говорил, что не может больше спать. Или могу рассказать, как мой сослуживец на блокпосту задержал шедшего в Шатой за дозой наркомана, привязал его к дереву зимой и сутки выпытывал, где тот берет дозу, а потом хотел его расстрелять, а я не дал, и мы очень сильно пособачились тогда, до хватания за оружие дошло, а потом приехал комбат и отвез этого наркомана в Чернокозово, и там из него наверняка сделали боевика, если к тому моменту родственники выкупить не успели, и он если жив, то сейчас сидит, наверное. Или могу про Диму Лахина рассказать, который на войне пробыл два дня, а потом пуля перебила ему позвоночник, отказали ноги, он попросил их сам отрезать, Родина кинула ему пенсии семьдесят долларов, хотя на одни катетеры у него уходило двести, а потом мы пытались пристроить его в госпиталь Бурденко, но он умер в тот самый момент, когда его документы были у меня на руках, — не захотел жить просто. Или про фонд «Право Матери» могу рассказать, как за двадцать лет они бесплатно помогли семьям восьмидесяти тысяч погибших в армии военнослужащих. Про Нину Пистехину, которая уже лет пять живет на Казанском вокзале и носит с собой кости своего сгоревшего сына в баночке из-под майонеза и две сумки документов, запросов, исков и справок, которые она все рассылает и рассылает по инстанциям, надеясь получить полагающуюся ей квартиру. Или про Людмилу Белову, инвалида-колясочника, мать сгоревшего в Грозном Владимира Короткого, которая уже 18 лет пытается выбить из государства добавку к пенсии по утере кормильца — 1200 рублей (прописью: одну тысячу двести рублей), и это, насколько я понимаю, примерно одна трехсотая от ежемесячной зарплаты тех, кто сейчас будет рассказывать нам про патриотизм с экранов телевизоров. Про Максима Пасько, сгоревшего в танке в Грузии, которого девять месяцев не могли похоронить, и за это время его мачеха умерла от инсульта. Про…

Аркадий, ну вы же понимаете… Нам это не подходит. Надо что-нибудь патриотическое. Что-нибудь типа того, как вас ранило, а ваш друг вас вытащил. А потом погиб. Желательно.

Вот это «желательно» меня просто убило. Знаете, довольно странное чувство, когда тебе смотрят в глаза и просят рассказать про то, как убило твоего друга. Желательно.

Нет-нет, я оставался спокоен. Просто сказал, что патриотической истории про войну у меня для них тоже, наверное, нет.

Хорошо. Тогда скажете, в общем: я там был, это страшно, никому не пожелаю. Давайте теперь поговорим про армию. Как вы считаете, каждый мужчина должен служить?

Ну как я считаю… Я считаю, например, что страны, живущие в XXI веке и в информационном обществе, переводят свои вооруженные силы на автоматизированную и роботизированную армию, беспилотники бороздят воздушные океаны, а солдат становится отдельным боевым комплексом, подключенным к компьютерной системе с видеокамерой, навигатором, ночным видением, GPS-позиционированием и прочая, и прочая, и прочая, а мы все еще спорим, должен ли мужчина служить в армии или не должен. Кстати, задумайтесь — почему в охране Путина нет ни одного срочника, а все сплошь суперпрофессионалы в чине подполковника? Почему себя они охраняют профессиональной армией, а стране предлагают защищать себя своими же восемнадцатилетними мальчишками? Почему…

Страна своих солдат сливала всегда и со свистом.

Хорошо, Аркадий, давайте про армию тоже не будем. Просто скажете, что считаете, что нам нужна профессиональная армия. Это можно.

Теперь так — вы же после Чечни заключили контракт и вернулись добровольцем. Расскажите, почему. Это как раз патриотично, очень в тему нашей передачи.

Да не вопрос. С радостью. Поскольку армия у нас рабоче-крестьянская и служат в ней только рабоче-крестьяне, то и государству полностью плевать на этот самый дешевый рабочий ресурс. Зачем ценить то, что и так бесплатно? Бабы еще нарожают. Поэтому страна своих солдат сливала всегда и со свистом. После Чечни у нас не было ни одной системы реабилитации посткомбатантов. И сейчас нет. Поэтому вернувшиеся с войны седые мальчишки с бездонными глазами оставались наедине с самими собой. И подавляющее большинство из них либо спивалось, либо садилось, либо возвращалось обратно. Я спиваться и садиться не хотел, поэтому тоже вернулся обратно. И нас таких были тысячи. И к патриотизму это не имеет вообще никакого отношения. И если война была бы в Москве — мы бы с радостью воевали и в Москве. О, вы даже не поверите, с какой радостью мы воевали бы в Москве! А особенно в таких ее частях, как Кремль и ваше вот это самое «Останкино»…

Хорошо, Аркадий. Закончим. Пойдемте гримироваться. Знаете… Давайте, пожалуй, без историй в этот раз.

В студии был полный набор. Дана Борисова. Какое отношение она имеет к армии, или волонтерам, или вообще к чему бы то ни было, кроме ведения «Армейского магазина» (единственной задачей которого был отпил по цепочке сверху донизу выделенных на его производство бюджетных денег и чтобы получившуюся на оставшиеся копейки карамель никто никогда не увидел — во всяком случае, когда я там работал, было именно так), — я не знаю. Но Дана теперь, видимо, лицо российского патриотизма.

Какой-то актер, выигравший конкурс в каком-то реалити-шоу про спецназ и ставший каким-то почетным спецназовцем.

— Он что, в самом деле в спецназе теперь служит? — порадовался я за наших актеров. Не все еще потеряно, значит.

На меня посмотрели как на идиота.

Был еще хор Александрова. Ну куда ж без него. Затем суворовцы. Которые как раз подрастут к очередной войне и будут в очередном подвале кишки на кулак наматывать, пока Ангелина с Даной и Татьяной будут втирать очередным новым суворовцам про патриотизм. И масса еще каких-то людей, актеров, ведущих, деятелей шоу-бизнеса и прочее. Кто все эти люди? Что они здесь делают? О чем это все вообще? Ощущение реальности стало уходить. Полное зазеркалье.

Мне надели микрофон-петличку и вставили в ухо динамик-наушник.

Хм… Зачем наушник нужен ведущему, я понимаю — слушать режиссера. Зачем нужен микрофон гостю в студии, я тоже понимаю — отвечать на вопросы ведущего, которые ему режиссер будет говорить в наушник. Но зачем наушник гостю? Рассказывать историю про собачку, которая сейчас срочно пишется девочками в гримерке, что ли?

Подвели к продюсеру. Вот, Татьяна, это Аркадий Бабченко, которого нам посоветовал Алешковский. Татьяна оказалась человеком дела:

— Давайте я вам русским языком скажу. Алешковский у нас представляет оппозицию, и все, что он сказал, мы в эфир пустить не сможем. У нас тут цензура (да! наконец-то они сказали это!). Поэтому, если и вы будете говорить в таком ключе, это в эфир не пойдет.

— Татьяна. Давайте и я вам русским языком скажу. Я тоже представляю оппозицию. И рассказать я могу все то же самое, только как человек, воспитанный прапорщиками, в выражениях сдерживаться совсем не буду.

— Как хотите. Тогда в эфире вас не будет.

Вывели в студию. Посадили на диванчик. Николаев тренируется в произношении патриотических интонаций. Хор Александрова распевается. Дана подчеркивает патриотичное лицо. Какие-то люди уточняют нюансы своих историй. Все преисполнены осознанием великого счастья, которое им выпало, — успеть сказать по Первому свои пять слов о том, как они более лучше любят свою Родину. Все готовы в ноги кланяться за возможность попасть в эфир Первого канала.

Вы даже не поверите, с какой радостью мы воевали бы в Москве.

До съемки еще пятнадцать минут, а меня уже трясет.

Подозвал Татьяну. Уже совершенно понятно, что Первому каналу глубоко плевать на все мои истории. Понятно, что им плевать на всех этих собачек, ветеранов, солдат и их матерей. На все эти Чечни, Благовещенски, Южные Осетии и Крымски. Что все это вообще не об этом. Что это не Первому от меня что-то нужно: какие-то там дурацкие ответы на такие же дурацкие вопросы, как оно было на самом деле. Да кого это на фиг волнует здесь, в студии с отдельным от массовки туалетом? Это я, напротив, должен в ножки падать за возможность оказаться в касте избранных. Тебе разрешили писать в один унитаз с Юрием Николаевым, а не в кабинке с прочим мужичьем, так чего ты еще ерепенишься? Говори, что от тебя требуется про собачку, и будь счастлив, что выпал шанс.

Все всё отлично понимают. Во всю эту возвышенную клюкву, которую они сейчас будут нести с просветленно-счастливыми лицами, во всей студии — а это человек триста — не верит ни один. Более расчетливых людей, чем работники телевидения, я пока еще не встречал. Банкиры нервно курят в сторонке.

— Татьяна, — говорю. — Давайте-ка я лучше просто поеду домой, и закончим на этом.

— Давайте, — моментально соглашается Татьяна, и грохот, с каким падает с ее души огромный камень, разносится по всей студии.

«Мне здесь эксцессы больше не нужны…» — слышу я краем уха на выходе, как она отчитывает позвавшую меня девочку-редакторшу.

Ангелина Вовк принимает нужное выражение лица, гости в студии надевают улыбки и просветление, ведущие источают в камеру елей и величие любимой, прекрасной, неповторимой нашей страны, патриотизм в воздухе можно резать ножом, «внимание, мотор!» — слушай, Родина, мы тебе сейчас про свою любовь рассказывать будем.

Приятного просмотра.

Комментарии

Новое в разделе «Общество»SpacerСамое читаемое

Сегодня на сайте

Кристиан Янковский: «Банкиры — такие же сложноустроенные люди, как и художники»Разногласия
Кристиан Янковский: «Банкиры — такие же сложноустроенные люди, как и художники» 

Александра Новоженова попыталась узнать у куратора «Манифесты-11» («Что люди делают за деньги»), зачем он устроил выставку о профессиях в одном из самых дорогих городов Европы

29 июня 20165610
ХозяинОбщество
Хозяин 

Ольга Бешлей однажды встретила одного тихого, очень тихого, русского человека. Который чуть не довел ее до нехорошего

28 июня 2016420590