Смерть человека

Катерина Гордеева о самоубийстве контр-адмирала Вячеслава Апанасенко — и о том, что за ним стоит

текст: Катерина Гордеева

В середине 90-х мне в руки попало несколько обмотанных скотчем видеокассет — документальный сериал BBC. Назывался он «Жизнь человека». Все его серии были красочными и очень познавательными: тут была и компьютерная графика, и 3D-модель младенца, было и про тонкости воспитания, и про восприимчивость к микробам то в грязной африканской луже, то на мраморном королевском полу, было про гормоны любви и просто гормоны, про карьеру и роды, роды в воду, роды в старости, старость. В общем, там много чего было — целая жизнь. Вплоть до смерти. Девятая серия так и называлась «Смерть человека».

Это было двадцать лет назад. На моих руках еще никто не умирал. Смерть кралась где-то по обочине моей памяти: дедушка умер, когда мне не было и пяти, а сообщили мне об этом спустя полгода. Уехавший в эмиграцию одноклассник разбился на мотороллере — но об этом общие знакомые рассказали года через два после его смерти, я уже и лица-то не помнила. В нашем дворе умирали, конечно, люди. Но нас, детей, загоняли в дом на время похоронно-прощальных манипуляций. В общем, смерть где-то была, но скорее образно, а не как часть жизни: без запаха, без ощущений, без собственных по этому поводу переживаний. И вот — сериал BBC. Девятая серия. «Смерть человека».

Вячеслав Апанасенко © Colta.ru

Вначале все просто: ветеран-подводник, офицер, а теперь пенсионер из Германии Ганс переезжает вместе с женой в цветущую Англию. Кажется, Девоншир. Жить в Англии — мечта всей его жизни: девонширские булочки, девонширские розы. Да, он увлекается розами. Пенсионер и его жена счастливы. Первые кадры «Смерти человека»: пожилая чета показывает корреспонденту свой уютный домик, розовые кусты, фотографии детей, разлетевшихся жить по всему свету… В камеру улыбаются их новые знакомцы по девонширской деревне. Потом, пытаясь понять все про этот фильм, я узнаю: корреспондент снимает Ганса по контракту. Дело в том, что спустя полгода после переезда в Англию Ганс оказался у онколога, который сообщил ему диагноз: рак желудка. Прогноз — три месяца. Тут-то в жизни Ганса появился корреспондент BBC, заключивший от имени телерадиокомпании договор, согласно которому корреспондент снимает жизнь Ганса до самого последнего вздоха. Участие в съемках оплачивается. Немцы, конечно, упертый народ. Вопреки прогнозу доктора Ганс проживет три ГОДА, на протяжении которых его будет снимать корреспондент BBC, а телекомпания — платить оговоренную ренту. Об этом я узнаю годы спустя. А пока на дворе середина девяностых. И, открыв рот, я смотрю за жизнью человека, который вот-вот должен умереть.

Ганс, судя по его цветущему виду, умирать не собирается. Ну вот немного увеличился живот. Куда-то подевались силы, приходится чаще отдыхать. Пропал аппетит. Да. «И стало тяжело ходить», — жалуется он какой-то внезапно возникшей после монтажной склейки тетеньке с тонометром. Она — сестра-сиделка из соседнего хосписа. Она вначале часто звонит, а потом все чаще приезжает к нашему Гансу, чтобы «вовремя понять, когда мы станем принимать меры, чтобы не было больно». (Если честно, так я впервые поняла, что от рака может быть больно. До этих пор мне казалась, что от рака просто сразу умирают.) Ганс все еще держится молодцом, все время рассказывает сиделке про розы и своих друзей, с которыми обменивается по почте (sic!) розовой рассадой. Тетенька терпеливо слушает, гладит Ганса по пожелтевшей руке и к двадцатой минуте фильма появляется в кадре едва ли не чаще жены Ганса. В какой-то момент тетенька делает Гансу подкожную инъекцию. Упаковку ампул и шприцы оставляет Гансовой жене, наставляя: «Не ждите, чтобы ему было нестерпимо больно. Сделайте инъекцию сразу, как только почувствуете, что в следующий момент ему перестанет быть комфортно». Слова непонятные. Не уверена, что во время первого просмотра я что-то вообще поняла. Но совершенно очевидно, что стремительно худеющий, с надувающимся животом Ганс ни разу в фильме не будет выглядеть страдающим или несчастным. Напротив, в следующем кадре совсем уже худой подводник на пенсии возлежит на чем-то вроде смертного одра (высокая кровать с кучей подушек) в окружении новообретенных друзей из девонширской деревни, внезапно слетевшихся детей, внуков и даже правнуков. Все они энергично поздравляют Ганса с Рождеством, которое в его жизни, судя по всему, последнее, а потом хором поют «Yellow Submarine» группы The Beatles. Ганс подключен к капельнице с анальгетиком, интенсивность поступления которого в организм он или его жена могут регулировать колесиком. Простым поворотом колесика. Спустя 7 или 8 минут экранного времени Ганс уходит. Он глубоко вдыхает, а затем перестает дышать. Его жена дает интервью. Вначале она плачет: «Мне больно, что его больше нет». А потом улыбается сквозь слезы: «Он теперь будет смотреть на меня сверху. Он стал ангелом. Ему хорошо. Я была с ним до последнего вздоха. И мы были счастливы каждую минуту нашей жизни».

В финале фильма жена Ганса посыпает прахом мужа его любимые девонширские розы. Ветеран-подводник, офицер широко улыбается с черно-белой фотографии на комоде. Звучит нежная музыка. Титры.

Я видела эту тихую и спокойную историю про смерть человека на видеокассете двадцать лет тому назад.

Спустя двадцать лет, 7 февраля 2014 года, бывший начальник управления ракетно-артиллерийского вооружения ВМФ России, ветеран-подводник, офицер, 66-летний контр-адмирал Вячеслав Апанасенко должен будет убить себя из наградного пистолета для того, чтобы в России второго десятилетия XXI века наконец публично заговорили о праве человека, испытывающего боль, на обезболивание.

Россия в Европе занимает 38-е (из 42 возможных) место по доступности обезболивания.

Болезнь и связанные с ней боли, которые, насколько можно судить, испытывал контр-адмирал Апанасенко, еще не были непереносимыми. Врачи говорят, что взгляд у контр-адмирала был далеко не потухший, сил — много, за спиной — крепкий семейный тыл. То есть он мог бы еще и потерпеть, и пожить… Кто знает, может быть, решившись на самоубийство, ветеран-подводник совершил подвиг: может быть, он вызвал огонь общественного внимания на себя. В предсмертной записке попросил не винить никого, кроме Минздрава и правительства. Точкой невозврата, по словам близких контр-адмирала, стал очередной поход его супруги за обезболивающими. Эти круги ада знакомы всем, кто когда-либо сталкивался в нашей стране с болью. Вначале к онкологу, чтобы подтвердил, что да, у вас рак и могут понадобиться обезболивающие, потом — к участковому доктору, чтобы выписал рецепт, потом — к главврачу больницы, чтобы поставил круглую печать, потом опять к онкологу, потом в аптеку, в которой нужного обезболивающего может и не оказаться. А может и оказаться, но оно уже не будет справляться с имеющейся болью. Боль ведь бывает разная. И она никому заранее не сообщает о своих планах стать нестерпимой. Каждый круг ада по врачам и в аптеку — обезболивание на пять дней. Потом все сначала. Теперь об этом, спасибо контр-адмиралу Апанасенко, знает вся страна: подробно написали в блогах и газетах, рассказали по радио и телевидению. Ценой жизни Вячеслава Апанасенко право на обезболивание, а точнее, его отсутствие стало новостью номер один.

Вице-премьер Ольга Голодец поручила Минздраву проверить, почему погибшему контр-адмиралу Вячеславу Апанасенко не давали обезболивающих. Это, наверное, правильно. Но если проверка будет проведена людьми столь же честными и бесстрашными, как погибший контр-адмирал, то результатом ее должен быть вопрос гораздо более широкий и чудовищный: почему в России умирающим людям так трудно добиться реализации своего права на достойную и безболезненную смерть.

Если постараться, то можно найти ответ и на этот вопрос. Можно сформулировать его обличающе-броско: потому что всем плевать и человеческая жизнь, как и человеческая смерть, в нашей стране, с точки зрения чиновников, не имеет ценности. Но такой, пусть и исчерпывающий, ответ не годится в качестве ключа к решению проблемы. Поэтому придется вдаваться в детали.

На сегодняшний день Россия в Европе занимает 38-е (из 42 возможных) место по доступности обезболивания. Никого конкретно виноватого в этом нет.

С одной стороны, наш Федеральный закон № 3 «О наркотических средствах и психотропных веществах» базируется на международной конвенции о них же. Конвенция эта, хотя и признает необходимость обеспечить наличие наркотических лекарственных средств для медицинских целей, в целом направлена на ограничение распространения наркотиков, на контроль над ними. И это понятно, наркомания — страшное зло. С другой стороны, наркотики — зло не только в России, но и во всем мире. Так вот, во всем мире еще двадцать лет назад (примерно тогда, когда вышла «Смерть человека» на BBC) поняли, что в борьбе с наркоманами не должны пострадать те, для кого эти самые наркотики — единственный способ победить боль. И стали менять правовую базу и практику так, чтобы, отнимая у преступников возможность воровать и сбывать медицинские наркотики, сделать основанные на них обезболивающие препараты максимально доступными для нуждающихся пациентов. Наркоманов от этого в мире, надо заметить, не прибавилось. А смерть мучительная, болезненная, страшная — перестала быть таковой.

Для России, к слову, так и не победившей наркоманию и наркоманов, эти двадцать лет оказались потерянными. В Федеральном законе «О наркотических средствах и психотропных веществах» от 98-го года среди принципов государственной политики в сфере оборота наркотических средств как не было, так и нет ни одного, декларирующего их наличие и доступность для медицинских целей. А продолжительность действия рецепта на обезболивающие препараты (видимо, во избежание злоупотреблений) — 5 дней. Для сравнения: в Великобритании и Франции рецепт на сильнодействующие обезболивающие действует 28 дней, в Польше — 14 дней, в США — 60 дней.

Нелегальный оборот наркотиков у нас — 80 тонн в год. Лишь 0,4% от этой цифры — наркотики, которые хотя бы как-то используются в медицине. При этом 60 процентов дел, связанных с оборотом наркотиков в стране, — дела медработников, в том числе и такие, как громкое дело красноярского доктора Алевтины Хориняк, которая вопреки инструкции, но по жизненным показаниям выписала страдающему от нестерпимых болей пациенту сильнодействующее наркотическое обезболивающее и оказалась на скамье подсудимых. Хотел ли кто-то специально, чтобы так получилось? Скорее, нет. Так вышло. Хотели, конечно, как лучше. Все и всегда хотят как лучше, даже когда случается наломать дров…

Два года назад врачи, благотворители, разномастные неравнодушные борцы с болью достучались до президента Медведева. И тот поручил Минздраву разобраться в вопросе. Результатом стал приказ № 1175н. Там есть разнообразные, хоть и не революционные, полезные новшества (в ряде случаев обезболивающие врач может выписать самостоятельно, не надо собирать целую комиссию; можно выдавать на руки больному или его родственникам пятидневный запас наркотических обезболивающих; пациент не обязан быть прикреплен к одной конкретной аптеке). Эти новшества могли бы, если бы хотели, применять на местах здравоохранители в регионах, чтобы облегчить пациентам доступ к обезболиванию. Но пока это применяют лишь в Москве. Да и то через пень-колоду. Чтобы применяли поголовно, нужен серьезный импульс сверху: указ, приказ, четкое описание, чего хотел бы в данном вопросе президент, в конце концов. Но государственной политики в области доступности наркотического обезболивания у нас нет. Приоритетными в сфере здравоохранения являются, очевидно, другие проблемы. Тоже, конечно, важные, но от этого не легче.

Пока ситуация обстоит таким образом, что, если человеку вот-вот станет больно, он должен немедленно оказаться, скажем, в Первом Московском хосписе. И тогда обезболивать его будут еще до наступления болевого синдрома (так, как это принято во всем мире). Но в Первом Московском хосписе 30 коек. А на всю Москву их 250. А онкологических больных в стране около четырех миллионов. Когда кому-то из них станет больно, они или их родственники отправятся получать обезболивающие по стандартной схеме, напоминающей круги ада.

Если, конечно, смерть контр-адмирала Апанасенко может изменить хоть что-то в системе, которую за двадцать лет не удалось по существу изменить десяткам неравнодушных (живых) людей и нескольким благотворительным фондам… Если смерть человека может изменить жизнь живых людей… А если нет, то все останется по-старому. И смерть человека будет, как и раньше, означать только то, что этого человека больше нет.

Автор — попечитель фонда «Подари жизнь», член правления детского хосписа

Комментарии

Новое в разделе «Общество»SpacerСамое читаемое

Сегодня на сайте

Долгие дорогиColta Specials
Долгие дороги 

Чешский фотограф Мартин Вагнер проехал от Украины до Сахалина, чтобы понять, как живут люди на территории бывшего СССР

22 июня 201618870