17 декабря 2013Общество
795950

«Здравствуйте, я — сын лесбиянки»

Дмитрий Пашинский поговорил с тремя молодыми людьми, которые выросли в семьях геев и лесбиянок

текст: Дмитрий Пашинский
Detailed_picture© SVT
Антон

Антон родился на Северном Урале, в промышленном центре, зажатом в кольце гигантских заводов. Он сам называет свою родину «городом без души». Из достопримечательностей — танковый музей и храм, когда-то построенный на деньги местных криминальных авторитетов, ныне обитателей городского кладбища. C юности Антон стремился поскорее вырваться оттуда, поскорее избавиться от выбора «между станком и стаканом». Одним из способов вырваться стал спорт. С хоккеем были связаны все мечты и надежды Антона. Но некоторое время назад ему пришлось уйти из команды. По одной-единственной причине: отец Антона — гей.

— Ты долго скрывал ото всех, что у тебя двое пап?

— У меня никогда не было «двоих пап». Вадим — просто чувак, с которым мы рубимся в «ФИФУ». Он спит с моим отцом.

— А сколько чуваку лет?

— Сорок вроде. Как и отцу.

— Ты живешь с ними?

— Раньше жил. Сейчас с девушкой снимаем.

— Она в курсе, что ты из гей-семьи?

Вопроса Антон не слышит, он засмотрелся на плазму за моей спиной. Мы сидим в баре, ничем не примечательном.

— Чего? Да…

— Кто играет?

— «Трактор» — «Ак Барс». Повтор.

— А как в команде обо всем узнали?

— Сам проболтался. Мы смотрели на сборах какой-то фильм. Там два мужика целуются. И кто-то из парней сказал типа «педерасты — нелюди, их надо убивать».

— А ты?

— За что, говорю, убивать? Тебя волнует, кто чем в спальне занят? Слово за слово — в замес. Потом одного от крови мыть пошли, меня спрашивают: чего п∗доров защищаешь? А у меня батя — п∗дор. А я ж не знал, что сам подставлюсь. Вон у Свята батя в 90-е героином барыжил, и весь город об этом знает. Его ж никто барыгой не считает, нет.

— И где теперь его батя? Сидит?

— В монастырь ушел тем летом. Есть у нас такой для неизлечимых. Он иконы пишет. Хорошо, говорят. Я даже знакомую просил на игры и тренировки приходить как моя девушка.

— Зачем?

— Чтоб педерастом в глазах остальных не выглядеть, носителем СПИДа и всякой дряни. Ни драки, ни разговоры не помогали.

— Долго шла травля?

— Полгода где-то. Не то чтобы травля… Я был просто…

— Изгоем?

— Типа того. Прокаженным. На тренировки стал раньше приходить, уезжать позже, лишь бы с командой не пересекаться. Не слышать в душевой этих дурацких шуток про «уронил мыло». Они возникали постоянно. Особенно перед матчами. Сидим в раздевалке. Полчаса до игры: «Твои-то петухи пришли за тебя болеть? А, Тох?!». Ну, я его клюшкой ударил прямо по роже. И если бы меня не оттащили, не знаю, убил бы. Стремно промолчать было, знаешь.

— Тебя не выгнали после этого?

— Нет, перевели в резерв, банку на скамейке греть. А затем я «покуривать начал». Так у нас говорят, когда теряешь форму — мешок на льду.

— Разве тренер не мог вмешаться? Помочь тебе?

— А ему-то что? У него на все одна отговорка — «умей ставить себя в коллективе». Ты еще спроси, почему я родителям не пожаловался. Хотя отец рвался поговорить с ними. Смешно бы вышло.

— Почему?

— Да его бы на х∗й послали, и все! Ты наших парней не видел. Что бы он им сказал?! Так вот, вскоре после этого случая нас ждал выездной турнир. На нем мне бы по-любому отомстили.

— Избили бы?

— Ну не в открытую, конечно. У нас наказывают так: прижимают на скорости к бортику или клюшкой наотмашь по ногам. Главное, момент игровой поймать. В общем, ехать мне было нельзя. Вынесли бы. И я решил больным прикинуться. Пришел к врачу: «Пал Иваныч, колени ноют, дай отгул». Он меня осмотрел: «Полностью здоров, сачок. Собирай сумку!». Тогда я решил по правде травмировать себя, но влегкую. Коньки расшнуровал и давай кругами ездить, пока ступню не подвернул.

Твои-то петухи пришли за тебя болеть? А, Тох?!

— Больно по ощущениям?

— Да обычный вывих. Такие с каждой игры уносишь и даже внимания не обращаешь. Короче, это называется перелом предплюсневой кости. На восстановление ушли бы годы, а возраст у меня был уже ветеранским: фактически — 22, по документам — 20. Нам часто рисуют дату рождения, чтоб играли дольше. Не только нам. Это вообще в порядке вещей в профессиональном спорте.

— Неужели другого выхода не было?

— Согласен, нелепо вышло. А знаешь, я даже рад. Не факт, что меня подписали бы еще на год. А так вроде ушел не по трусости, а по травме.

— И чем ты теперь занимаешься?

— Тренером работаю, детским. В другой город переехал.

— В Москву?

— Нет, здесь я проездом. В Екатеринбург.

— На отца зла не держишь?

— Давно уж смирился. Вот раньше я был как большинство.

— Сколько тебе было, когда родители развелись?

— 14.

— Мама тяжело переживала развод?

— Очень. Даже не сам развод, а измену. Город у нас маленький, и от знакомых ничего не скрыть. Говорили, что это за баба такая, от которой мужик к мужику сбежал. Так-то батя всегда геем был. Скрывал просто. А с ней ради ребенка сошелся, сына хотел. Все это у матери в алкоголизм выплеснулось. Несколько раз ее клали в клинику, но бесполезно. И отец забрал меня к себе. Уже несколько лет он жил с Вадимом. Они в интернете познакомились.

— У Вадима есть дети?

— Да, дочка.

— Общаетесь с ней?

— Не, она припиз∗нутая какая-то. На таблетках торчит. Я ее пару раз в жизни видел.

— А что ты почувствовал, узнав о гомосексуальности отца?

— Поначалу стыд, отвращение. Я даже думать об этом боялся. А уж рассказать кому… Во дворе врал: мол батя с братом живет. В школе — молчал. Ругались мы часто. Я вообще считал это болезнью какой-то.

— Вы говорили с ним на эту тему?

— Не, жили и жили. Думаю, с возрастом я поменял свое отношение. Батя — человек очень закрытый. Оно и понятно. Сам долгое время презирал себя. С Вадимом они не раз расходились.

— Из-за тебя?

— Наверное. Но Вадим уедет — и не меняется ничего, только батя грустный ходит. А я его всегда любил. Вот и принял таким, какой он есть. Так-то тут уж ничего не поделаешь.

Данила

Данила ждет меня на Гоголевском бульваре возле памятника писателю. Однажды его школьной учительнице по литературе попалась в руки книжка «Сексуальный лабиринт Николая Гоголя», в которой автор настаивает на гомосексуальности писателя, ссылаясь на двусмысленные отношения между персонажами-мужчинами. Читать классика своим ученикам она запретила.

Даниле 24 года. Он вырос в семье типичных представителей московского среднего класса с планами на лето и долгами за ипотеку. Его отец — предприниматель, мама — рекламщик, он сам, как и его младшая сестра Кристина, учится в аспирантуре на экономиста.

Большую часть жизни Данила провел с книгами. Пока все его сверстники играли во дворе в футбол, он запоем читал научную фантастику. Бывало так, что родители начинали обзванивать учителей и одноклассников, потому что сын до сих пор не вернулся из школы, а он уже третий час сидел у себя в комнате и форсировал марсианские реки или захватывал в составе звездного десанта очередную галактику.

— В каком возрасте ты узнал об ориентации мамы?

— В 12 лет.

— Как это произошло?

— Было раннее утро. Я без стука зашел к ней в спальню и увидел, что она не одна, а с девушкой. Мама начала собираться с мыслями, наверное, хотела совершить передо мной нечто вроде каминг-аута, но я уже все понял. Засмущался и сразу ушел.

— Переживал?

— Да нет. Это же ее выбор. Я давно стал замечать, что у мамы на стороне кто-то есть. Поздние звонки, СМС, уходы по вечерам из дома. А потом выяснилось, что не все ее подруги — просто подруги

— А с отцом вы говорили об этом?

— Нет, никогда. Хотя, думаю, он обо всем догадывался.

— Тебе точно было 12? Это очень взрослая логика.

— Да точно. Просто родители уже находились на грани развода. Они ложились спать в разные комнаты, а перед нами изображали крепкую семью.

— Когда они развелись?

— Где-то спустя год. Мы стали жить по американской системе: в какие-то дни с мамой, в какие-то с папой. Воскресенье старались проводить вместе. А потом мы с Кристиной выросли, появились свои планы, и традиция сама собой отпала. В моей жизни ничего не изменилось от того, что мама сошлась с женщиной — с Мариной.

— А в жизни отца?

— Отец тяжело переживал развод, очень тяжело. Он до сих пор одинок.

— Друзья знают о твоих семейных обстоятельствах?

— Близкие — да.

— Проблем из-за этого не возникало?

— Каких-то серьезных — нет. В конце концов, не я гей, а моя мама лесбиянка. С гомофобией я вообще сталкиваюсь лишь в инете. Но и там редко утруждаю себя спорами, особенно когда все аргументы сводятся к «вешать п∗доров на столбах».

— Акции или митинги не посещаешь?

— Нет. За режим офлайн у нас отвечает Кристина. Мама с детства водила ее на всякие акции в защиту прав ЛГБТ. Их неоднократно задерживали и даже били.

— Считаешь правильным, что она брала ее туда?

— А почему нет? Она хотела показать совершенно здорового ребенка при матери-лесбиянке.

— Сколько лет Кристине?

— Сейчас 18. Она моя сводная сестра. Родители взяли ее из детдома, когда та была еще младенцем. Я узнал об этом совсем недавно. Случайно услышал телефонный разговор.

— Твоя мама не планирует уезжать из страны?

— Это один из вариантов, да. Здесь она не может быть собой, молчать и прятаться — тоже. Это очень плохо, ведь тогда мы станем видеться редко. Зато я буду знать, что она в безопасности и никто нам ее не запретит.

Даня

Ирина и Ольга были влюблены друг в друга с 18. Теперь обеим за 40. Когда-то они были вместе, но вскоре расстались. Хотели попробовать «жить как все» — с мужчинами, но из этого ничего не вышло. Теперь они снова вместе, живут в Питере и, как большинство гей-семей, не исключают скорейшей эмиграции. За те десять лет, пока они не встречались, у Ольги родилась дочь Тина, у Ирины — сын Даня. Отец ушел еще до его рождения, поэтому Даня никогда его не видел.

— Даже на фотографиях?

— Да.

Мне отвечает длинноволосый молодой парень двадцати лет по ту сторону экрана в скайпе. За ним стена, увешанная картинами его матери-художницы. На одной из них античные сюжеты, но мне трудно разглядеть их детально через рябь на экране.

— Ты никогда не пытался найти отца?

— Как-то набрал его имя в Гугле, когда он занял какую-то высокую должность в таможенных органах. Просто так, из любопытства.

— Думаешь, он ушел, потому что твоя мама лесбиянка?

— Не знаю, но он всегда чувствовал, что мама любит не его, а Ольгу. С ним мама знакома с детства. Когда она забеременела, он сказал, что не хочет иметь детей, и пропал.

Мой Бог — не гомофоб.

— Чем ты занимаешься? Тоже художник?

— Нет, учусь на кинооператора. Здесь, в Питере. Хотел поступить во ВГИК, но там нужен блат.

— Уже что-нибудь снимаешь?

— Пока фильмы студенческие и рекламу, а еще подрабатываю театральным осветителем. И мечтаю попасть в большое кино.

— Буду искать твое имя в титрах. А как ты узнал об ориентации мамы?

— Очень просто. Мне было 13 лет. Она подозвала меня и сказала: «Я — лесбиянка», — а я дословно ответил: «Ну и здорово».

— Так просто?

— Ну да. Я давно заметил, что мама не случайно не общается с мужчинами. А тут вдруг все пазлы соединились в общую картину.

Он рисует в воздухе квадрат и добавляет:

— Она уже жила с женщиной, когда я был совсем маленький, я ее почти не помню, но там не все было благополучно, и они расстались.

— И что, ты не переживал оттого, что она не такая, как все?

— Дело в том, что я всегда находился среди людей, занятых искусством. Ходил в школу с уклоном в кинематограф, сейчас учусь на оператора, и, наверное, это меня защищало. Плюс мама проводила со мной столько времени, что я не успевал ощутить свою неполноценность. Иногда в детстве я, конечно, капризничал — «вот, почему у нас нет папы», но не всерьез.

Я — пример нормального ребенка из однополой семьи. Даже думал написать об этом Милонову или Мизулиной.

— Как прошло детство твоей мамы? В каком возрасте она осознала себя?

— В четыре года.

— В четыре?! Разве такое может быть?

— Говорит, что может. Она выросла в очень трудных условиях, совсем не радужных. Тогда в Союзе за это полагался срок. Самым близким для нее человеком оказалась учительница. А вот родители мамы — страшные гомофобы. Для них дочь — художница и лесбиянка — трагедия. Они считают, что нужно зарабатывать деньги и иметь богатого мужика. У мамы есть старшая сестра. Она часто меняет мужчин и мужей, но даже это лучше для бабушки и деда, чем счастливый, пусть и однополый, брак их младшей дочери.

— По-твоему, Питер сильно изменился с принятием антигейских законов?

— Да, очень! Эту тему обсуждают на каждом шагу. Не раз удивлялся, сколько у людей негатива. У меня есть знакомый-гей. Парень примерно моего возраста. У него много ненависти к самому себе, поэтому он все время занят попытками найти девушку.

— Удается?

— Пока не особо.

— Ты сам чувствуешь какую-то свою особую роль в связи со всем этим?

— Ну не то чтобы… Хотя при встрече с гомофобом я говорю ему: «Здравствуйте, вот я — сын лесбиянки». Я — пример абсолютно нормального ребенка из однополой семьи. Даже думал написать об этом Милонову или Мизулиной.

— А твоя семья как-то участвует в борьбе за права ЛГБТ?

— Несколько раз нас приглашали на открытые собрания известной в городе ЛГБТ-организации «Выход», слышал про такую? Собравшиеся хотели развеять некоторые сомнения о детях гомосексуальных родителей.

— И что обычно спрашивают?

— Самый популярный вопрос: геи ли вы?

— Геи ли вы?

— Ни в себе, ни в Тине я таких наклонностей не замечал.

— Кстати, а ты крещеный?

— Да.

— Раз ты крещеный, значит, веришь в бога?

— Да, верю.

— А как насчет того, что многие религии осуждают твою маму?

— Это религии, а это Бог.

— По-твоему, бог — не гомофоб?

— Нет, мой Бог — не гомофоб.

Комментарии

Новое в разделе «Общество»SpacerСамое читаемое

Сегодня на сайте

Долгие дорогиColta Specials
Долгие дороги 

Чешский фотограф Мартин Вагнер проехал от Украины до Сахалина, чтобы понять, как живут люди на территории бывшего СССР

22 июня 201615470