27 января 2016Академическая музыка
41430

«Молодых композиторов развращает участие в конкурсах»

Фарадж Караев о том, почему он не хочет руководить фестивалем в Баку и преподавать композицию в Москве

текст: Екатерина Бирюкова
Detailed_picture© Филармония Шостаковича

Центр современной музыки Московской консерватории и Центр имени Мейерхольда при поддержке Министерства культуры и туризма Азербайджана 30 и 31 января представляют зимнюю серию нового проекта «Театр музыкальных инструментов». Она включает в себя мультимедиа-спектакль «Истории любви» с музыкой австро-немецкого экспрессионизма и российские премьеры аргентино-немецкого классика музыкального перформанса Маурисио Кагеля, модного француза Жоржа Апергиса и пионера жанра инструментального театра в нашей стране Фараджа Караева. С ним Екатерина Бирюкова поговорила о причудах музыкальной геополитики.

— Процесс подготовки к интервью привел меня вчера к просмотру фильма «Лейли и Меджнун» с музыкой вашего отца.

— Это «Азербайджанфильм»?

— Да. 1961 года.

— Я его плохо помню, но, по-моему, фильм ужасный.

— Вы учились у своего отца в Бакинской консерватории. Это сложно было?

— Учиться было очень непросто. Профессор мой не терпел дилетантизма, был беспощадно требователен, и то, что спускалось другим, мне — никогда. Дома принципиально со мной не занимался, и если я обращался с каким-то вопросом, ответ всегда был один и тот же: «Вторник и пятница, консерватория, в 11 часов, класс 13». Приучал к дисциплине, самостоятельности. Но строг был где-то до третьего курса... а потом уже отпустил.

— Я слышала, он сам переводил западные материалы по додекафонии, которых, естественно, не было на русском.

— Он перевел «Классиков додекафонии» Богуслава Шеффера с польского.

— Он знал польский?

— Нет. Но специально стал изучать: если он чем-то занимался, то серьезно. Первый том, где в основном сосредоточены материалы биографического характера, не переводил, но второй том — музыкальные примеры, анализ — перевел досконально. Кстати, этот двухтомник в далеком 1968-м привез из Варшавы я.

Позже отец перевел с немецкого учебник додекафонии Кшенека и начал переводить труд Герберта Эймерта, но закончить не успел.

Министра в это время в Баку не было — иначе мне удалось бы это дело уладить, в министерстве перепугались, вызвали меня и попросили убрать видеоряд.

— Как поживает ваш Фестиваль имени Кара Караева в Баку? В одном из интервью несколько лет назад вы говорили, что прощаетесь с ним.

— Да, мне очень не хотелось бы им больше заниматься.

— Почему?

— Кажется, Лев Толстой сказал: «Если что-то делаешь, делай хорошо. Не можешь — вообще не делай». Трюизм, конечно... но сказано-то верно! А «сколотить» настоящий фестиваль трудно, работа трудоемкая, тяжелая и не всегда благодарная. Ну и я не исключаю, что мои вкусовые установки в чем-то уже устарели и надо бы найти того, кто свежим взглядом взглянул бы на фестивальную перспективу и выстроил ее по-новому, оставаясь в русле той традиции, которая заложена с 1986 года. Но такой кандидатуры пока не нашлось. Поэтому в 2015 году мне вновь пришлось фестиваль провести, правда, с приставкой «и.о.» художественного руководителя, которую сам себе добавил. А теперь ждем 2018-го — года столетия отца, а я продолжаю свои поиски.

— Есть планы?

— Планы есть. Денег нет.

— Это единственный фестиваль современной музыки в Баку?

— Да, единственный, на котором целенаправленно исполняется музыка XX—XXI веков. Может быть, и не самая радикальная — в тех программах, что мы сами составляем, ориентир — это классика: Новая венская школа, французская «Шестерка», музыка таких мэтров, как Лютославский, Лигети. Именно это я имел в виду, когда говорил о традиции, заложенной еще в 80-х годах прошлого века. Но гости, которые к нам приезжают, абсолютно свободны в своем выборе, они играют то, что хотят, и никаких ограничений мы им не ставим.

— А какая публика у вас?

— Когда-то, в советские времена, элитной считалась русскоязычная публика, которая в основном и посещала филармонические концерты, но сегодня ситуация иная. Например, на фестивале мы показали оперу Владимира Тарнопольского «По ту сторону тени» — спектакль, нелегкий для восприятия даже для подготовленного зрителя-слушателя. И что же? Битком набитый зал, очень внимательная, заинтересованная и доброжелательно настроенная публика, люди сидят, не шелохнувшись, на протяжении всего спектакля нет ни традиционного покашливания в тихих местах, ни единого шороха. И процентов на 90 зал заполнен азербайджаноязычной молодежью. Для меня это было не столь удивительно, сколь, не скрою, приятно: значит, то, что мы делаем, нужно, значит, наши усилия в песок не уходят.

Закрытие фестиваля 2015 г.© Фестиваль современной музыки им. Кара Караева

— Вы часто бываете в Баку?

— Когда там есть проекты, в которых мне приходится принимать участие.

— Нынешний Баку с его новой архитектурой от звезд уровня Захи Хадид из Москвы кажется настоящим чудом.

— Да, конечно, город стал совершенно другой. Я, честно говоря, как-то даже заблудился в нем — в родном городе, в котором прожил первую половину жизни! Ну… что-то, конечно, поменялось в лучшую сторону, а что-то потерялось — если говорить об ароматах провинциальной восточной жизни, то этого больше нет. Зато теперь есть вездесущий McDonalds и бутики — по алфавиту! — от Armani до Zara.

— А в музыкальной жизни вы не чувствуете сейчас какой-нибудь новый тренд на возвращение к национальным традициям? И ну ее, европоцентричную современную музыку с ее Лигети и Лютославским?

— Эти две линии мирно уживаются. Они не исключают друг друга, а наоборот, пытаются кооперироваться. Новое поколение азербайджанских композиторов пытается произвести своеобразную музыкальную диффузию, эдакое взаимопроникновение... И все это делается на совершенно другом уровне, нежели это было, скажем, в 50—60-х годах.

— В каком смысле?

— Сегодня молодые композиторы гораздо лучше оснащены новыми европейскими техниками. Все умеют всё. Все знают всё. Поток информации колоссальный. Результат? Конечно, своеобычен, конечно, не всегда удачен — кто-то делает это более успешно, кто-то менее, но процесс перманентен, и это радует: результат уже есть и еще, разумеется, будет.

— И традиционные народные инструменты тоже лучше знают?

— Конечно. В Азербайджане любой профессиональный музыкант академического направления, в принципе, хорошо знаком с народной музыкой.

Я уверен, что учить молодых надо очень строго и не должно быть никаких заигрываний с тем, что называется «современная фестивальная музыка».

— Насколько в мире востребован национальный колорит в современной композиторской музыке?

— Экзотика неизменно привлекает пресыщенного европейского слушателя. И вот в Европе появляются коллективы, эту богатую жилу успешно разрабатывающие. В Голландии, например, существует Atlas Ensemble, в состав которого входят наряду с европейскими инструментами также «ориентальные» — от дальневосточных до ближневосточных и инструментов стран Закавказья. Ансамбль заказывает композиторам сочинения на конкретный состав, и эти сочинения затем исполняются в Европе, причем с неизменным успехом. Я сам был участником такого музыкально-познавательного шоу — написал два сочинения, в состав которых входили азербайджанские народные инструменты тар и кяманча.

— А вы сами изучали мугам?

— Конечно. Это сложная музыкальная система, ее изучают в консерватории в рамках курса «Основы азербайджанской народной музыки». И когда я работал с Атлас-ансамблем, мне это во многом помогло.

— Где сейчас больше исполняется ваша музыка?

— Не могу сказать, что исполнений много. Но что-то где-то пульсирует. В Москве, в России — благодаря двум-трем коллективам. В Баку... За рубежом есть коллеги, которые хорошо относятся к моей музыке и играют ее — в Австрии, в Германии, во Франции... на Украине.

— Расскажите про азербайджанский проект в ЦИМе.

— В основе проекта — два концерта-спектакля: «Истории любви» и «Положение вещей». Первый, «Истории любви», пройдет 30 января. Это ранняя музыка композиторов Новой венской школы, а также современников нововенцев — Шрекера, Пфицнера, Цемлинского. Поет прекрасное сопрано из Баку Фарида Мамедова, аккомпанирует ей не менее прекрасная пианистка Гюльшан Аннагиева. К музыке добавлен видеоряд, напрямую не пересекающийся с тем, что происходит на декорированной сцене. Его автор — Рауф Мамедов, режиссер, фотохудожник, незаурядный и интересный автор. Он наш земляк, но всю жизнь живет в Москве, работал с режиссером Евгением Гинзбургом, сам режиссер нескольких художественных фильмов.

Этот концерт стоял еще в программе нашего бакинского фестиваля в 2015 году. Но случился казус: кто-то из администрации зала, в котором шли репетиции, увидев видеоряд, достаточно фривольно иллюстрирующий тему любви, перепугался и позвонил в министерство. Министра в это время в Баку не было — иначе мне удалось бы это дело уладить, в министерстве перепугались, вызвали меня и попросили убрать видеоряд. Пришлось пойти на такую уступку... Потом при встрече с министром я ему пожаловался, что нам спектакль кастрировали, и он спросил, как они могут реабилитироваться. Говорю — надо вывезти этот проект в Москву, ответил — хорошо. И вот теперь спектакль будет показан в ЦИМе.

На следующий вечер — «Положение вещей». Владимир Тарнопольский силами своего ансамбля «Студия новой музыки» давно хотел исполнить в России это мое сочинение, которое было написано в 1991 году по заказу Ensemble Modern. Премьера тогда прошла в рамках прокофьевского фестиваля во Франкфурте-на-Майне. В программе стояло три новых сочинения — «Кассандра» Тарнопольского, «Двойные камерные вариации» Виктора Екимовского и «Положение вещей». Концерт прошел хорошо, принимали очень тепло, и через год ансамбль повез в Вену мое произведение на фестиваль Wien Modern.

Вот молодой автор вколачивает гвоздь в клавиатуру — замечательно! Но все лишь потому, что он профессионально ноль и не может сделать ничего другого.

— Как я понимаю, это сложное сочинение?

— Сложное, да... Музыканты здесь одновременно и актеры, они ходят, декламируют тексты — это Эрнст Яндль и Макс Фриш, манипулируют с инструментами. У нас не очень привыкли к такому положению вещей и не очень его любят. Ну и материальные затраты — чтобы все это организовать, нужны определенные средства. И я могу лишь благодарить Министерство культуры и туризма Азербайджана, которое выделило средства на проведение этих двух спектаклей-концертов.

— То есть полноценный проект с видео пройдет в Москве, но на азербайджанские деньги?

— Вот именно! Инициативу проявила и Московская консерватория, ректор Соколов написал письмо в Баку в министерство с просьбой поддержать проект и принять участие в его финансировании.

— Вы ведь в консерватории преподаете?

— На кафедре теории музыки инструментовку музыковедам, что меня более чем устраивает. Стараюсь отказываться от композиторов и уж тем более от предложений преподавать композицию.

— ?

— Может быть, после того, что скажу, кому-то могу показаться мизантропом, но... молодые студенты-композиторы не хотят учиться, во всяком случае, многие не хотят. Но зато амбициозны, все знают, и им неинтересно даже изучение современной классики ХХ века. Но что может получиться из талантливого неуча-дилетанта? Вряд ли что-то путное, особенно в наше время, когда композиторский мир переперенасыщен! Скажите мне, можно профессионально начать заниматься прыжками с шестом, если ты еще не умеешь ходить? Если ты пока еще ребенок и не вышел из ясельного возраста? Не логичнее сначала научиться ходить, бегать и просто прыгать? Давай, взрослей! Ну а потом и прыгай с шестом, сколько тебе угодно.

— Вы же говорили, что новое поколение все знает и все умеет!

— Ну, знаете, бывает, что слишком много знает, но одновременно и ничего не умеет. Я уверен, что учить молодых надо очень строго и не должно быть никаких заигрываний с тем, что называется «современная фестивальная музыка». Это моя точка зрения, конечно, не претендующая на истину в последней инстанции.

Ко мне подходит студент: «Фарадж Караевич, у вас есть что-то для маримбы? В Амстердаме конкурс объявили на произведение для ударных, хочу написать». Спрашиваю — а как вы можете писать для маримбы, не зная этого инструмента? Он — а я вот сейчас его как раз и изучу. Говорю — нет, должно быть с точностью до наоборот: «я так хорошо знаю маримбу, что могу участвовать в конкурсе». А не «я так хочу участвовать в конкурсе, что изучу сейчас маримбу».

Вот я такой пример хотел бы привести. Мы ведь с вами не математики, верно? И если нам покажут страницу, испещренную настоящими математическими формулами, и другую, где будут стоять математические знаки в абсолютно абсурдном беспорядке, то разве мы сможем различить, где настоящее, а где поддельное? Конечно, не сможем. Нам покажется и то истинным, и это, обе страницы для нас будут и загадочны, и прекрасны.

Нередко авторская аннотация становится гораздо более интересной, чем звучащая затем музыка.

И вот слушателю, искренне заинтересованному в современной музыке, очень трудно будет понять, что стоит за «архисовременным» опусом. А он, опус этот, может быть, как раз и представляет собой аналог бессмысленной математической формулы. «Как бы» интересно, «типа» современно, но построено-то на песке! Вот молодой автор вколачивает гвоздь в клавиатуру — замечательно! Но все лишь потому, что он профессионально ноль и не может сделать ничего другого.

Молодых развращает участие в конкурсах, которых теперь великое множество. И нередко наши российские композиторы занимают призовые места за бессмысленные математические квазиформулы.

Это не только российская тенденция. Во всей Европе так. Недавно я прочел интервью с тремя композиторами, которые преподавали в композиторской академии в Чайковском. Так вот, одному из них я навсегда бы запретил общение с композиторской молодежью! «Мы очень много говорим с учениками на философские темы». Ученикам надо периоды Бетховена показывать, с ними надо гармонию Дебюсси изучать, партитуры Шенберга! На философские темы дома говорите, в кафе, а на занятиях отвлекаться от изучения собственно ремесла — пагубно! Итог таких посиделок нередко плачевен: в перспективе отсутствие мастерства подменяется пустословием, и вчерашние молодые ребята, которые у своих «педагогов» так ничему и не научились, вынуждены объяснять-оправдывать свои опусы высокими концепциями. И нередко авторская аннотация становится гораздо более интересной, чем звучащая затем музыка.

Не хотелось бы обобщать, но все-таки есть такая тенденция, есть у меня определенный скептицизм на этот счет. И это не проблема отцов и детей — просто музыка должна создаваться профессионалами.

— Ну хорошо, а можно какие-то четкие критерии дать слушателю, чтобы отличать профессиональную музыку от непрофессиональной?

— Очень сложно.

— Ну вот, например, меня, когда я по молодости музыку сочиняла, учили, что нельзя писать хроматические гаммы…

— Да уж, не стóит (смеется). И уменьшенный септаккорд тоже писать не стóит. Но эти запреты действуют лишь в период ученичества. А потом, если считаешь, что тебе в какой-то момент необходимо использовать пошлую хроматику или тривиальный уменьшенный, — ради бога! Ибо ты во всеоружии!

Комментарии

Новое в разделе «Академическая музыка»SpacerСамое читаемое

Сегодня на сайте

Долгие дорогиColta Specials
Долгие дороги 

Чешский фотограф Мартин Вагнер проехал от Украины до Сахалина, чтобы понять, как живут люди на территории бывшего СССР

22 июня 201620750