14 января 2016Медиа
403980

«“Эхо” действительно больше всех нас вместе взятых и каждого в отдельности»

Марина Королева о своем уходе с радиостанции «Эхо Москвы»

текст: Надежда Василевская
Detailed_picture© Владимир Фридкес

Перед Новым годом заместитель главного редактора «Эха Москвы» Марина Королева внезапно сообщила о своем уходе с радиостанции. В интервью COLTA.RU она впервые рассказывает о причинах ухода и о своем отношении к «Эху».

— Марина, сколько лет вы работали на «Эхе Москвы»?

— С 1994 года. Это невероятно сейчас — люди меняют работу каждые несколько лет, а то и месяцев, нормально как раз это. Но на «Эхе» я не одна такая.

— Когда вы объявили о своем уходе в социальных сетях, было ощущение, что это спонтанное решение, принятое человеком уравновешенным, который обычно спонтанных вещей не делает. Как было на самом деле — когда вы это решили?

— Ну, справедливости ради, об уходе я объявила сначала все-таки главному редактору, у которого была заместителем. Сообщение в социальных сетях — это уже потом, когда он подписал мое заявление. И только с одной целью: не обзванивать же коллег и знакомых, не писать сообщения и мейлы. Это удобно, когда всем сразу.

Про спонтанность. Да, это не заготовка была. И да, я редко совершаю спонтанные поступки. Но несколько раз совершала все-таки. Когда рациональнее было бы уйти, а я оставалась. Рациональнее было бы остаться, а я уходила. Это и жизни касалось, и работы. Вот оглядываюсь теперь и понимаю: ни об одном из этих шагов не пожалела, они судьбу мою сделали. А в остальном — да, уравновешенный человек, как вы выразились. Может, даже слишком уравновешенный для журналиста. Когда решила? Решение было императивным, то есть я практически не могла ему сопротивляться, оно пришло меньше чем за два дня до ухода. Но еще день я все-таки дала себе на то, чтобы его «проверить». Не действовать по первому импульсу. Проверила. Поняла, что оставаться не смогу. И тогда пошла увольняться.

— Со стороны это кажется странным. Понятно было, что многим на «Эхе» было крайне некомфортно, например, быть сослуживцами Леси Рябцевой. Но вот она с «Эха» ушла — казалось бы, теперь станет легче. И тут вы сообщаете о своем уходе. Что же такое могло случиться?

— Про Лесю Рябцеву давайте отвечу так, как всем отвечала в шутку: а кто это? Но правда, мы были с ней мало знакомы. Я помню Лесю-практикантку, совершенно обычную, не очень разговорчивую, стеснительную. Помню ее в продюсерской группе (там, где приглашением гостей занимаются), несколько раз в неделю. Та же история, ничем не примечательная. То, что происходило с ней дальше, к редакции отношения, в общем, не имело. Это может звучать странно — при такой громкой «внешней» раскрутке — но так оно и было. Леся была личным помощником главного редактора, Венедиктов и она сама много говорили об этом в разных интервью, появлялись в эфире, в телеэфирах, все это было на виду, было громко, со скандалами, но внутриредакционная работа — это другое. У меня к Лесе и сейчас никаких вопросов нет, я это говорила главному редактору. К ней вопросов нет, все вопросы к нему.

То, что мы разошлись с главредом, не в один день случилось, конечно. И профессиональные расхождения у нас бывали, и личные, и денежные, несколько непростых точек мы проходили. Алексей Алексеевич человек гибкий, это все знают, куда более гибкий, чем я. А я не скандальна, это тоже все знают. При этом надо понимать, что в неформальном «ближнем круге» своего начальника я не была. Ни изначально, ни потом. Мы работали вместе — это да. Чутью его профессиональному я много лет доверяла. Но вот в последние годы объяснить себе многие решения главного редактора не могла. По кадрам, по системе управления редакцией, по эфиру. По мне самой, наконец, по моим программам, эфирной загрузке и зарплате. Я не акционер, не рекламный агент, я такой же наемный работник, как другие сотрудники, и даже не собираюсь делать вид, что мне эти вопросы безразличны. Ну а в конце декабря возникла совершенно конкретная ситуация в связи с фотовыставкой к 25-летию «Эха». Она не только меня коснулась в редакции, эта ситуация. Такой квест, как в компьютерной игре. Этический квест. Пройдешь его — выйдешь на следующий уровень. И вот этот квест я проходить отказалась. И никакие доводы, которые я сама себе могла привести, — многолетние авторские программы, эфир, должность — не работали уже.

— Получается, что вы, заместитель главного редактора, исчерпали свои возможности влиять на ситуацию на радиостанции?

— Да. Я была заместителем по журналистским кадрам. Отбирала и обучала новичков, на первых порах следила за их движением. Все это, как принято на «Эхе», между делом, между своими эфирами, никаких тебе HR-департаментов. Ну и то, что не определяется должностью и вроде не вменяется тебе в обязанность, но оказывается твоим делом: атмосфера в редакции. Вот на нее я точно влиять уже не могла.

— А прежде — могли? Что же изменилось? Что произошло с атмосферой?

— Ну, я бы свое влияние не преувеличивала — ни прежде, ни потом. В редакции, которая «заточена» под одного человека, ничье влияние не перевесит. И это правильно, в общем. Есть ситуации в редакции, когда решение должен быстро принять один человек, а остальные ему подчиняются. Я как новостник это понимаю очень хорошо. Иначе — базар вместо работы. Дело только в балансе и в том, на какие ситуации это распространяется. Если личные пристрастия, предпочтения руководителя, капризы, наконец, распространяются на все дело, атмосфера меняется непоправимо. Вот ты думаешь по привычке, что решение рациональное, а это просто прихоть. Я так хочу, я так решил, будет так.

У меня к Лесе и сейчас никаких вопросов нет, я это говорила главному редактору.

— Когда Сергей Корзун уходил с «Эха» в прошлом году, Алексей Венедиктов сказал, что он всегда может вернуться. Вы для себя такую возможность допускаете?

— Венедиктов предлагал мне остаться на «Эхе» просто в эфире — скажем, в проекте «Говорим по-русски», который мы с Ольгой Северской придумали 17 лет назад и вели все эти годы. Я отказалась. Все-таки я не просто автором на «Эхе» была, не просто гостем, я была глубоко внутри, я понимаю, что отрешиться от этого ни я не смогу, ни мои коллеги. На данный момент так. Что будет дальше — не знаю. Сейчас все так быстро меняется, пространство ломается под ногами буквально, так было в конце 80-х — начале 90-х. И я никогда ни от чего не зарекаюсь.

— Вы сказали, что «Эхо» помогло вам стать свободной. Теперь вы уходите с радиостанции, где проработали 21 год. От чего вы себя освобождаете?

— Да, «Эхо» помогло мне стать свободной. Я туда пришла хоть и с небольшим, но опытом работы на Гостелерадио, я была советским ребенком, успела застать тотальную несвободу, цензуру, на своей шкуре понять, что это такое. И я настолько же «эховское дитя», насколько потом была тренером для тех, кто приходил. От чего освобождаю — я уже ответила. Уж точно не от «Эха», это моя часть навсегда. И профессии, и жизни.

— Вы говорите о любви к «Эху», «суть которого неизменна». В чем эта суть — можете объяснить?

— Могу. И объясню. Но точно не в формате интервью. Этот разговор впереди. «Эхо» действительно больше всех нас вместе взятых и каждого в отдельности. Вот как Россия — не Путин (а Россия — не Путин), так и «Эхо» — это не Венедиктов, не Бунтман, не Корзун, не основатели «Эха» и не сотрудники его. Это не форма собственности, не предприятие, не личность — хотя и то, и другое, и третье.

— А можете вспомнить свои первые впечатления от «Эха»? Как вы туда попали? Вы его до этого слушали?

— Стыдно в этом признаваться — но я не слушала «Эхо» до того, как пришла туда работать. Мне позвонил Сергей Корзун, который тогда был главным редактором, ему меня кто-то порекомендовал, и я пришла пробоваться на ведущего новостей. У меня на тот момент было три работы одновременно: «Радио России» (консультант по русскому языку), «Открытое радио» (ведущая новостей), да еще я подрабатывала в школе дочери, преподавала английский. Какое там «Эхо» еще! Но я зачем-то пошла. Вообще все было против этого. У меня в романе «Верещагин» есть эпизод, когда героиня приходит на новый телеканал на чердаке. Вот что-то такое. Только на «Эхе» был не чердак, а подвал, в студию надо было бегать по железной лестнице. Редакционная комната — одна, там еще и курили все, а я не курю, ужас. Один компьютер на всех. Печатная машинка. Чайник металлический на столе в коридоре, колченогие стулья. Постоянно кто-то входит-выходит, такой веселый сумасшедший дом. Все всклокоченные. И много умных разговоров.

— Чем вас «Эхо» тогда привлекло, почему вы решили остаться?

— Да какое там «привлекло». Работала первые три месяца только в ночные смены, это вообще не мое. По всему — должна была сбежать. Но вот осталась. Это как раз один из тех немногих иррациональных поступков в жизни, о которых я говорила. Из тех, о которых я ни разу не пожалела.

— Как тогда готовились выпуски? Какими источниками вы пользовались? Сейчас все, наверное, сильно изменилось?

— Это было время, когда новости приносили «в рулонах», буквально — «ленты информагентств», тексты ведущий новостей редактировал и диктовал машинистке. Никакого интернета, да что там — компьютеры все еще в будущем. Но по сути мало что изменилось, это как из зернышка дерево вырастает. Вся система сбора и обработки информации была уже выстроена, когда я пришла в 1994-м. Мы что-то достраивали, конечно, «докручивали», изменились технологии, но каркас остался неизменным.

— Когда редакция сама новостей не производит, а агрегирует их — что в работе новостника становится самым важным?

— Оценка. Отбор. Затем — обработка текстов, редактура. Верстка выпусков. И, наконец, «подача», поскольку эфир — это еще и голос, и энергетика твоя. И все это трудно разделить: что тут важно, что не очень. Ты и фильтр новостного хаоса, ты и редактор, ты и «звучащие новости». Да, на новости работает команда — выпускающий, корреспонденты, референты, но новостник всегда был и остается в службе информации ключевой фигурой. В конце концов, в эфир-то ему выходить, и всегда со своими текстами, никакого разделения на «дикторов» и «редакторов» на «Эхе» не было изначально.

— Вы работали на «Эхе» со стажерами и практикантами — много их через ваши руки прошло за эти 20 лет?

— Я тут просмотрела свой файл отзывов о практике, давала их студентам последние десять лет. 350 отзывов в файле. Поскольку отзывы брали не все и не всегда, практикантов, стало быть, за это время было не меньше четырехсот. Ну и человек сто в виде стажеров, которые переходили или не переходили в ранг сотрудников в разные годы. Как говорил Матвей Ганапольский, «это у Королевой какая-то сеть “Аль-Каида”». Только на эховских днях рождения в августе, когда приходят и бывшие сотрудники, я вспоминаю, сколько журналистов начинали на «Эхе» и разошлись потом по всем СМИ. И скольким из них я правила первые тексты или ставила голос. Конечно, учило их в результате все «Эхо». Мое дело было увидеть, отобрать, помочь на первых порах.

— А как вы это определяли? Как понять, годится ли человек в новостники?

— Это характер, конечно. Я могу минут через пять после знакомства сказать, будет человек новостником или нет. Новостник — это когда человек, просматривая новости, способен засмеяться как сумасшедший или закричать: черт, этого не может быть, все сюда, у нас новость! Ну а для новостника на радио нужна еще и психофизика особая. Ты должен «держать удар», что бы ни происходило, голос не должен срываться, даже если в студию ты вбежал за несколько секунд до выпуска, на восемь-девять часов смены ты становишься машиной по скоростной обработке информации, а уж потом можешь выдохнуть. Я новостником проработала 18 лет — это кроме всех остальных обязанностей и проектов на «Эхе» и за его пределами.

Идет перенастройка всего оркестра. Это мучительный процесс на самом-то деле. Поймает «Эхо» это изменение интонации — останется, нет — будет что-то другое.

— Как вы думаете, когда разговорное радио у нас выйдет из кризиса?

— Да оно еще и не начиналось в России толком, разговорное радио, о чем вы! Такое радио, когда в городе 30—40 разговорных станций, как во многих странах, на все вкусы. То, что обязательно будет еще. Нет-нет, у нас и экономический кризис во многом искусственный, рукотворный, и «кризис радио» такой же. Удавка на шее — вот вам и весь кризис. Поговорите с удавкой на шее, попробуйте.

— Вы на «Эхе» эту удавку ощущали?

— Нет. Не ощущала. И это один из главных аргументов, почему я работала на «Эхе» так долго.

— Чего, по-вашему, в радиоэфире сейчас не хватает? Вот если бы вы сейчас открывали радиостанцию — то какую?

— Крамольное скажу. Вообще неважно что. Важно — как. Все ищут форматы, а дело в интонации. Нет, без концепции, без сетки вещания на радио никак, конечно. Но вот и концепция у вас будет, и сетка, и ведущих наберете — а в эфире будет или ложная доверительность, или ложный пафос, или ложная отстраненность. И я, слушатель, вам не поверю, что бы вы мне ни сказали, извините. «Эху» доверяли интонационно. И опять-таки это уже было там, когда я пришла, другое дело — мне было легко войти в эту волну, стать ее частью, это было очень и очень мое.

— Вы говорите, «Эху» доверяли интонационно. Это доверие, похоже, сильно пошатнулось в последнее время.

— Это время меняется. Музыка времени, интонация меняется. Аж хруст стоит, так меняется. Это я вам как человек с абсолютным слухом говорю. Идет перенастройка всего оркестра. Это мучительный процесс на самом-то деле. Поймает «Эхо» это изменение интонации — останется, нет — будет что-то другое.

— А должна радиостанция иметь «позицию» — или важнее быть площадкой для различных мнений?

— На «Эхе» — опять-таки изначально — было железное правило: в эфире могут быть все, кроме фашистов. То есть кроме тех, кто пропагандирует расовую или социальную вражду. Он всегда был мне близок, этот принцип. Площадка для разных мнений — это отличная задумка. Другое дело, что мы сейчас в конкретном времени и пространстве, мы не в 1994-м, когда я пришла на «Эхо», а в России 2016 года, и безальтернативное мнение тиражируется всеми государственными СМИ, тиражируется агрессивно. А для альтернатив оставлено три-четыре СМИ с крайне ограниченным охватом. Ну, интернет еще есть, это да.

— Вы, как заместитель главного редактора, могли влиять на то, какие мнения — и в какой пропорции — звучат в эфире «Эха»?

— Если вы гостей имеете в виду — их на «Эхе» определяет главный редактор. Работают гостевые продюсеры, ведущий может высказать пожелание по гостям — и я как ведущая, но только как ведущая, могла их высказать тоже, а последнее слово — за главным редактором. Вот в чем я много участвовала и что действительно любила придумывать — это новые форматы, новостные особенно. Идеи новых программ. Названия — тоже мое любимое. «Рикошет» я когда-то принесла, «Понаехали», которая политкорректно превратилась в «Поехали», «Выбор ясен» для программ с Евгением Ясиным (вот прямо-таки горжусь этим названием).

— О гостях: вы много лет разговаривали в прямом эфире с разными людьми, в том числе трудноуправляемыми. Как вам удавалось сохранять самообладание?

— Как раз интереснее всего мне были такие эфиры — не с единомышленниками, а с «трудноуправляемыми», как вы говорите. С Прохановым, с Шевченко, с Лимоновым, например. Дело, наверное, в характере, не зря же я в службу новостей пришла. Попробовать, справиться, довести до конца. Я многому в таких эфирах научилась. Ничего, кроме благодарности. Нет, правда.

— Ни разу не слышала, чтобы вы вышли из себя — или были такие случаи? Вам квалификация психолингвиста помогает?

— Не было таких случаев. Вот сейчас говорю — и сама себе не верю. Да неужели. Но нет, не было. Вот когда Проханов у меня молчал две минуты в эфире. Вопрос мой ему не понравился, и он говорит: все, я сейчас замолчу. И замолчал. Другое дело, чего мне это стоило. Помнится, зашла к Венедиктову в кабинет после эфира и попросила водки мне налить. Ну ладно, не водки, портвейна какого-то налили, что ли. А я не пью вообще-то. Что до психолингвистики и лингвистики вообще — им спасибо за то, что они у меня есть. Что есть базовая профессия, и отличное образование, и защищенная кандидатская, два языка есть, английский и французский. И что у меня благодаря этому всегда был свободный профессиональный выбор: не журналистика, так популяризация знаний о русском языке.

— Передача «Говорим по-русски» для слушателей «Эха» прочно связана с вами. И ваши коллеги в эфире, когда возникали вопросы по части грамматики или орфоэпии, обычно говорили: «Спросим у Марины Королевой». Что теперь будет с передачей?

— Это может показаться странным, но по отношению к этой программе, которую я вела столько лет, у меня нет никаких собственнических чувств. Это было — и это было прекрасно. Готовые программы, которые уже звучали в эфире, — собственность радио, они могут идти в повторах. У «Говорим по-русски» есть соавтор и соведущая, Ольга Северская, это был общий проект, он остается тем, кто остался. Я не считаю правильным хоть как-то в это вмешиваться, что-то советовать. Ушла — значит, ушла. Вот программа «Как правильно», ежедневная, очень популярная, была только моей — и по идее, и по текстам, и по исполнению. Она сугубо авторская. Я за старое не держусь, сделано — и хорошо. Я придумаю что-нибудь новое.

— Вы выпустили серию книг о том, как правильно говорить. Будете ее продолжать?

— Эту ли, другую, в том ли виде или ином — я буду продолжать. Русский язык — это моя тема, мне никуда от нее не деться. Кстати, моя еженедельная традиционная колонка в «Российской газете», о русском языке, выходит и будет выходить.

— А как романист и драматург — книгу об «Эхе» не думаете написать?

— Книгу об «Эхе» — нет. Вернее, об «Эхе» напрямую — нет. Но книгу — и думаю написать, и напишу.

Комментарии

Новое в разделе «Медиа»SpacerСамое читаемое

Сегодня на сайте

Долгие дорогиColta Specials
Долгие дороги 

Чешский фотограф Мартин Вагнер проехал от Украины до Сахалина, чтобы понять, как живут люди на территории бывшего СССР

22 июня 201616790