10 июня 2014Медиа
261880

«Усталость даже не от “Афиши”, а от жизни в России»

Уходящий из «Афиши» главред Александр Горбачев о том, что он делал в журнале и что будет делать в Америке

текст: Егор Петров
Detailed_picture© Наталья Бархатова

— Вы довольно молодой человек. В должности заместителя главного редактора проработали три года, главредом — год, и вдруг — «Я устал, я ухожу».

— Начнем с того, что Ельцин-то не говорил фразу «Я устал». Это результат позднейшей мифологизации. Я имел в виду скорее тезис «Я сделал все что мог». Под ним я готов подписаться — есть ощущение, что мои амбиции по отношению к «Афише» вполне реализованы. А еще важнее — что новых амбиций у меня как-то не возникло. Понятно, что год — смешной срок, в сущности, но для меня, конечно, последняя инкарнация журнала с большими фундаментальными материалами по 80—100 полос — наш совместный с Красильщиком проект, абсолютно свое детище. Когда мне предложили эту должность год назад, я думал: ну да, наверное, надо поприслушиваться к себе, и мне придут в голову идеи, куда это двигать дальше. Но вот чего-то не приходят они, к сожалению. «Афиша», которая есть сейчас, — это, в общем, и есть мой журнал. И мне представляется, что я являюсь для него уже некоторой обузой. Этот фундаментальный формат — он хороший и во многом удачный, но он уже поизносился и рутинизировался. А «Афиша» не может не быть бодрым журналом, бодрость — часть ее органики. А раз я это взбадривание осуществить не могу — уйду с дороги, таков закон, как в песне пелось. Усталость тоже есть, конечно, чего греха таить. Я все-таки все эти девять лет живу в журнальном ритме; каждые две недели — сдача номера, в которую я все девять лет в той или иной степени вовлечен. Я, признаться, даже не уверен, что существуют люди, которые бы работали именно в редакции журнала «Афиша» дольше меня. В компании — да, а вот именно чтобы журнал сдавать в течение девяти лет — не уверен.

— А вы помните свой первый день в «Афише»?

— Да, конечно. Это было в августе 2005 года, я заступал на место Гриши Гольденцвайга, он уезжал в отпуск, а потом переходил на другую работу. Занимался он рубрикой «Клубы и концерты», в ней тогда среди прочего было местами аннотированное расписание концертов на две недели; про некоторые концерты было написано по полторы фразы. И вот Гриша садится за «Макинтош», который я вижу первый раз в жизни, и начинает совершенно в пулеметном режиме мне рассказывать: так, вот тут у нас в «Летчике» концерт французской группы — поднимает трубку, набирает номер: «Алло, Ирочка, привет, ну что там у вас будет, ага, потом едут на поезде во Владивосток, понял, пока, целую» — при этом одновременно пишет этот текст. И за 15 минут делает все расписание. У меня на это по первости целый день уходил, конечно. Еще была редколлегия, где я впервые услышал имя Christian Louboutin и с удивлением обнаружил, что Ольге Уткиной не 35 лет, как мне казалось по ее текстам, а она вообще-то моя ровесница. Шок был изрядный — еще и потому, что предложение Сапрыкина о работе было совершенно неожиданным. Для меня «Афиша» была потолком, до которого еще дорасти надо, а тут тебя берут и к этому потолку поднимают.

— И вы это все оставляете.

— Довольно сильной мотивацией для моего проекта с отъездом была усталость даже не от «Афиши», а от жизни в России. Вероятно, у каждого почти человека определенного круга за последние годы был свой момент, когда его оставляли надежды, что в обозримом будущем ему с социально-психологической точки зрения в этой стране станет хорошо, и приходила в голову мысль, что хорошо бы собирать манатки. Для меня этот момент настал 17 августа 2012 года, в день приговора Pussy Riot.

Я хотел бы верить, что этот журнал делается людьми, которым интересно жить, для людей, которым интересно жить.

— То есть, возможно, после учебы вы останетесь в Америке?

— У меня не будет такой формальной возможности. Fulbright — программа культурного обмена, там виза дается такая, что, по-моему, в течение двух лет после окончания программы не можешь работать в Америке. Это вообще не эмиграция, скорее брейк. Популярная на тлетворном Западе идея, что жизнь свою хорошо бы время от времени менять, мне нравится. Я уезжаю в США на два года, сейчас мне кажется, что это громадный срок, — но если посмотреть, выяснится, что два года назад я занимался плюс-минус тем же самым, что сейчас, и не сказать, чтобы это будоражило. Один из первых номеров, которые мы сделали после моего вступления в должность главного редактора, был про людей, изменивших свою жизнь, — и это, конечно, была в значительной степени сублимация моего собственного (да и моих коллег) желания предпринять что-то подобное. У меня тогда как раз не выгорела первая история с отъездом — я даже поступил в Колумбийский университет в Нью-Йорке, но у них только обучение стоит 55 тысяч долларов, а грант они мне выделили в 10 тысяч, по деньгам никак не сходилось. В рамках Fulbright я, кстати, тоже туда второй раз поступил — но финансирует программу Госдеп, а это не столь состоятельная организация, как думает Дмитрий Киселев, они сказали: вы извините, за те деньги, которые нужны, чтобы вас в Нью-Йорке год учить и содержать, мы можем послать двух человек в два других университета на два года каждого. Так что поедете учиться в Миссури.

— Вы едете в американскую провинцию учиться журналистике, хотя у вас успешная журналистская карьера и вы, наверное, сами чему-то могли бы научить.

— Я же говорю — первичной все-таки была мотивация «отсюда», а не «туда». И я, честно, просто соскучился по учебе. Мне нравится думать, что скоро я буду проводить свои дни, ходя на лекции и сидя в библиотеке. Уж не знаю, могут ли они меня чему-то научить с точки зрения ремесла (подозреваю, что могут, это вообще-то старейшая школа журналистики в мире с очень хорошей вроде как репутацией, несмотря на местоположение), но я точно научусь как минимум писать по-английски. И я тешу себя мыслью, что если буду писать по-английски на уровне тамошних журналистов, то, возможно, буду конкурентоспособным на тамошнем рынке. Это почти наверняка неправда, но отчего бы не помечтать. Ну и потом — это же не журфак МГУ, где нужно слушать курс про историю русской журналистики от Белинского до Аграновского. Насколько я понимаю, можно выбрать некую свою тему и ее разрабатывать, посещая соответствующие курсы.

— И какая тема исследования будет у вас?

— Мне, например, интересна культура second generation immigrants. Дэниел Лопатин, Zola Jesus, Гарри Штейнгарт, Ольга Белл, Регина Спектор — таких людей, которые либо уехали из России в юном возрасте, либо родились в Америке у советских родителей, сейчас в американской культуре довольно много. И мне было бы любопытно исследовать, как устроена вот эта их двойная, одновременно русская-советская и американская, культурная идентичность, как она манифестируется, воспринимается и так далее.

— У «Афиши» недавно был номер с прогнозами будущего России после Олимпиады. Сделайте, пожалуйста, свой прогноз — в какую Россию вы вернетесь через два года? И в какую журналистику?

— Ой, понятия не имею. Если бы вас полгода назад попросили сконструировать сценарий жизни здесь на несколько месяцев вперед, вы бы предсказали Крым? Скорость и произвольность российской истории — это в каком-то смысле козырь страны, потому что это сильно бодрит, но все-таки от этого вправду устаешь. И уж тем более затруднительно думать о том, что тут может быть через два года. Стратегия Путина работает, он доказал, что умеет добиваться своего, и я сомневаюсь, что для людей, скажем так, европейских убеждений тут что-то будет меняться к лучшему.

© Наталья Бархатова

— Стратегия Путина, про которую вы говорите, заключается в выдавливании людей европейских убеждений?

— Не уверен насчет целенаправленного выдавливания (хотя если учесть, сколько людей навострило лыжи, — вполне возможно), но точно имеет место создание агрессивной, жесткой и плотной культурно-психологической среды, которая заставляет людей определенного склада ума поднять лапки и признать: все, я-так-больше-не-могу. Это ровно мой случай, я отдаю себе в этом отчет абсолютно, да, я признаю поражение. И отдаю должное противнику: Путин, конечно, разыграл все совершенно блистательно — другой вопрос, что я бы все-таки предпочел читать об этом в интересных книгах, чем это проживать.

— Давайте про вашего преемника на посту главного редактора «Афиши» поговорим. Как возникла кандидатура Даниила Трабуна?

— Это как раз сюжет про необходимость взбадривания. Даня пришел в голову и мне, и Сапрыкину, и Красильщику более-менее независимо. С одной стороны, это абсолютно наш человек — умный, талантливый, говорящий с нами на одном языке. С другой, он никогда не занимался бумагой, что как раз, как ни странно, хорошо. У нас есть гипотеза, что для того, чтобы в 2014 году сделать журнал, который будет что-то значить для аудитории, нужно его придумать с какой-то совершенно новой оптикой. Хочется, чтобы и читали этот журнал люди, которые бумажных журналов не читают. Надеюсь и верю, что Даня эту оптику придумать может уж точно лучше меня, отягощенного девятью годами работы в «Афише» и себя от нее уже плохо отделяющего.

— В середине нулевых «Афишу», по выражению Ильи Ценципера (основатель журнала. — Ред.), «дернуло в сторону модных детей», которые пришли в журнал и начали его делать для своих друзей. А сейчас, если рассуждать типологически, кто и для кого делает журнал?

— Меня всегда в тупик ставят такие вопросы, честно говоря, — я их сам для себя не ставлю (наверняка мой большой недостаток как главного редактора). Для кого… Вот у Павла Пряникова была хорошая формулировка (уж не помню по какому поводу) — люди, которым интересно жить. Я хотел бы верить, что этот журнал делается людьми, которым интересно жить, для людей, которым интересно жить.

— Во второй половине нулевых «Афиша» больше следила за трендами, а дальше начались большие тематические исследования.

— Да, это так. Мне кажется, журнал «Афиша» в последние три года занимается феноменологией реальности. Что касается трендсеттерства — с одной стороны, мы с ним в какой-то момент переборщили, и это нас до сих пор преследует. С другой, функциональная его необходимость тоже в последнее время снизилась. Здешняя реальность худо-бедно сама начала производить какие-то феномены и каких-то героев, и нам сейчас важнее их скорее замечать, чем назначать. И мне кажется, это более естественный способ взаимодействия медиа с миром.

Сапрыкин и Красильщик делали революцию, а я в основном редактировал интервью с Сергеем Жуковым и Игорем Матвиенко.

— «Афиша» давала высказаться на своих страницах Егору Просвирнину, что вызвало у части читателей возмущение, да и коллеги вас критиковали. Вы сейчас — а с тех пор много чего произошло, Просвирнин, в частности, пламенно призывал к вводу танков на Украину, например, — не жалеете о том выборе?

— Абсолютно. Если бы мы сейчас делали такой номер, я бы без всяких колебаний сделал это еще раз. Правда, сейчас сложно представить спор между Просвирниным и Ольшанским, потому что они, кажется, слились в экстазе, но тем не менее. Меня, честно говоря, бесит вся эта этика рукопожатности, принятая, уж простите великодушно, в частности, на моем любимом сайте COLTA.RU. Любая аргументированная точка зрения заслуживает того, чтобы быть высказанной, выслушанной и прооппонированной. Попытки игнорировать Егора Просвирнина мне представляются обреченными на провал. У меня есть подозрение, что по состоянию на сейчас издание «Спутник и Погром», вполне возможно, читает больше людей, чем ту же Кольту. И когда Егор появился в «Афише», «СиП» уже заявил о себе как о самом ярком медиафеномене последних лет, не то чтобы мы его раскрутили. Если уж мы занимаемся феноменологией реальности, странно исключать из поля зрения то, что нам не нравится. Я уж не говорю о том, что в том номере точке зрения Просвирнина была противопоставлена альтернативная точка зрения, более того, Ольшанский, как блестящий полемист, на мой взгляд, блистательно вскрыл поверхностность значительной части тезисов Егора.

— А можно — с точки зрения феноменологии — представить себе номер «Афиши», в котором был бы Тесак, например?

— Нет, потому что Тесак не публичный интеллектуал. Егор Просвирнин все-таки формулирует какие-то мысли. Я полагаю, что с людьми, которые высказывают некие мысли и готовы выслушать другие мысли, можно разговаривать. Со всеми без исключения. Вообще, конечно, странно, что я уже не в первый раз становлюсь таким адвокатом Егора Просвирнина, при том что я совершенно не поклонник его текстов, меня корежит от их стилистики. Вот вам другой, более безопасный с точки зрения либерализма, пример того, как устроена феноменология реальности в моем понимании: Стас Михайлов. Следует ли журналу «Афиша» игнорировать это культурное явление, которое, на мой взгляд, куда более безоговорочное зло, ад и п****ц, чем Егор Просвирнин? Я так не считаю. Стас Михайлов — значимое явление жизни, которая нас окружает, оно требует рефлексии, потому что эта рефлексия в принципе может нам довольно многое об этой жизни сообщить.

— Прошло больше полугода с тех пор, как проект «Афиша-daily» был разделен на три автономных сайта. Ожидания оправдались?

— Это была не революция, а абсолютно логичный сюжет. Это разделение фиксировало реально сложившуюся на сайте «Афиши» ситуацию. «Афишу-daily» никто не воспринимал как целостный проект, а ее музыкальный раздел — при том что это была рубрика внутри медийного раздела — воспринимал. Люди приходили на этот сайт с очень разными мотивациями, решение как-то это структурировать было закономерным. Если говорить про ожидания в смысле показателей — совокупная аудитория трех сайтов сильно больше, чем у «Афиши-daily», и она растет. Особенно, конечно, у сайта «Город» — это нормально: людей, которых волнует вопрос, где вкусно поесть, хорошо одеться и приятно провести время, больше, чем тех, кому интересен Джонатан Коу или битмейкер РЖБ.

— Каким номером или материалом журнала вы гордитесь больше всего?

— Это номер про 90-е с Лорой Палмер на обложке — потому что я придумал это после примерно десятичасовой редколлегии, и это было точное попадание. Номер про 25 советских артефактов, который, наверное, мало кто помнит, но он дорог мне, это был первый бигмат, придуманный и сделанный мной более-менее в одно рыло, ну и с идеологической точки зрения он для меня ценный. Про историю медиа, конечно, — тогда мы изобрели, по сути, новый журнал «Афиша» в том виде, в котором он существует в последние три года. Из тех, что уже при мне в качестве главного редактора сделаны, — номер с Навальным на обложке и теми самыми дискуссиями про Россию (не поклонник Алексея Анатольевича, но это было сделано вовремя и точно), номер про историю русского кино, про окраины Москвы. Ну и главное — «99 русских хитов», про историю поп-музыки. Этот номер сдавался в середине декабря 2011-го. В начале был материал, где 50 человек в диапазоне от Акунина до Капкова как-то комментировали протестные события. Было ощущение, что вот наконец-то началась история, и редакция «Афиши» в ней принимала участие самым непосредственным образом — это был момент нашей активной вовлеченности в политику. Номер уходил в печать 16 декабря, через шесть дней после первой Болотной, и всю предыдущую неделю Сапрыкин и Красильщик делали революцию, а я в основном редактировал интервью с Сергеем Жуковым и Игорем Матвиенко. Тогда, конечно, завидовал, а сейчас не знаю — если смотреть из 2014 года, сразу и не скажешь, какое из двух занятий было более благородным и ценным с точки зрения вечности.

— А что вам не удалось? Были упущенные возможности?

— Ну, моя главная боль — интервью с Павлом Дуровым на 30 тысяч знаков, которое он запретил публиковать, предварительно заключив с нами договор, что он может это вето наложить. Оно было для номера про историю интернета. Это, наверное, мое лучшее интервью — наряду с интервью с Навальным после выборов в КС, Дуров там раскрывался совершенно как персонаж из «Атлант расправил плечи». При этом он дикий харизматик, и у меня было ощущение, что я говорю с чудовищным совершенно человеком, который при желании может стать президентом России (ну, тогда так казалось). Увы, Павел сказал, что его аудитории это все неинтересно, и от текста остался крохотный манифест на абзац.

— Чего вам из вашей жизни в «Афише» и, может быть, даже шире — жизни в России будет больше всего не хватать?

— Откуда ж я знаю. Я же еду в абсолютную неизвестность, маленький городок между Канзасом и Сент-Луисом. Вскоре после того, как меня распределили, я увидел материал на Buzzfeed: карта Америки с тегами, расставленными по результатам опроса британских студентов о том, что они знают об американских штатах. Ну там, Техас — ковбои, Теннесси — кантри. Так вот на месте штата Миссури большими буквами было написано: NO IDEA. Вот это мой ответ — «ноу айдиа». Я совсем не понимаю, что меня там ждет, кроме того, что какая-то совсем-совсем другая жизнь.

Комментарии

Новое в разделе «Медиа»SpacerСамое читаемое

Сегодня на сайте

Падение украинского киноКино
Падение украинского кино 

Грустный одесский дневник киевского кинокритика Станислава Битюцкого. Найдите 10 отличий от того, что чувствуем мы, смотря российские фильмы

24 июля 201469490
Трагедия ошибокОбщество
Трагедия ошибок 

Дилетанты сбили «Боинг» под покровительством дилетанта из Кремля. Алексей Цветков о том, как развенчиваются мифы

23 июля 2014391830