15 декабря 2015Литература
128450

Есть ли жизнь после «Щегла»?

Как устроена жизнь переводчика романов Донны Тартт

текст: Мария Кузьмина
Detailed_picture© Colta.ru

В ноябре 2014 года был издан «Щегол» Донны Тартт в русском переводе Анастасии Завозовой. А к концу ноября 2015 года издательство Corpus выпустило «Маленького друга» (второй по счету из трех романов американской писательницы), и снова в переводе Завозовой. В интервью COLTA.RU переводчик рассказывает, зачем нужно было заново переводить на русский «Маленького друга», как устроен Нью-Йорк у Тартт, для чего нужно искажение времени, каково это — переводить по толстому роману каждый год и трудно ли работать с сюжетом, действие которого происходит в настоящем времени.

— Можно мы начнем сразу о современности? Я высчитала, когда происходит развязка «Щегла»: в финале книги герои оказываются ровно в декабре 2015 года.

— Почему вы так решили? У Тартт время нарушено, и как реальная хронологическая подпорка время ей, в общем-то, не важно. В одном из интервью, которые Тартт давала в связи с выходом «Щегла» в 2013 году, — кажется, это было интервью Лоре Миллер для «Салона» — она говорила о том, что все происходит в некой альтернативной реальности, потому что в настоящем-то не было никакого взрыва в музее и вообще ничего этого не было, поэтому ей это настоящее, в общем-то, и не нужно. Ей нужно ее собственное романное время.

— Но в романе есть одна точная дата: сотрудница американского посольства просит Тео перезвонить в понедельник, 28 декабря, потому что нынче сочельник и они уже закрываются. Но 28 декабря выпадает на понедельник как раз в 2015 году! (В прошлый раз это был 2009 год — но это слишком рано…)

— Но ведь можно заглянуть еще и в будущее. Понедельником 28 декабря будет в 2020 году. В том интервью, о котором я говорила, Тартт тоже называет дату — я проверила — она говорит: «Разумеется, ведь восемь лет назад Мет никто не взрывал». То есть сама Тартт определяет дату взрыва 2005 годом. На тот момент Тео 13 лет, в конце романа же ему лет 27, то есть к 2005-му надо прибавить где-то четырнадцать.

— Это может быть две тысячи двадцатый!

— Да, но мне в целом вообще нравится идея параллельно текущего времени, поэтому, как мне кажется, неважно, когда происходит развязка, — это как день Блума, который благодаря читателям (с кем-то) случается каждый год.

— Речь как раз о читателях: можно полететь в Амстердам, добраться до Гааги, зайти в музей Маурицхёйс, глядеть на «Щегла» и думать, что вот это вот все, что в книжке, происходит ровно сейчас. Не в прошлом, не в будущем, а ровно сейчас. Поразительное ощущение для читателя — но для переводчика? Каково это: переводить абсолютно современный роман? Когда понимаешь, что все понимают по-английски, бывали в этом музее в Нью-Йорке и в том казино в Лас-Вегасе, держат в руках эти айфоны, разбираются в антиквариате или в наркотиках, — значит, переводчику нельзя вообще ошибаться?

— Современный роман — это скорее облегчение для переводчика, тут налажать все-таки в разы сложнее. Когда переводишь роман несовременный, даже такой, как «Маленький друг» там действие происходит в 70-х, — все время нужно ловить себя за руку, чтобы не употребить какое-то очень современное слово. Было, кстати, очень смешно, когда у меня дети в «Маленьком друге» — главные герои, такая малоприятная выдумщица Гарриет и по уши влюбленный в нее мальчик Хили, — обсуждали какие-то страшилки, и Хили говорит: а вот, мол, по телику показывали передачу, как одна тетка себе в могилу телефон взяла, чтобы ей туда после смерти можно было позвонить. А у меня первая мысль — да ладно, у телефона же батарейка сядет! И только секунд через тридцать дошло, что телефон-то проводной, стационарный, хоть обзвонись. А если уж приходится что-то совсем давнее переводить, то можно невзначай ввернуть Джейн Остен какого-нибудь модернизма.

— Вы этим развлекаетесь в работе?

— Когда я переводила роман-пюрешку Сета Грэм-Смита, который он состряпал из текста «Гордости и предубеждения» и натурально кишонков с убоинкой, все время боялась подпустить XXI века в эпоху регентства. Оно, конечно, понятно, что там даже и можно было, но мне хотелось, чтобы контраст между идеальным, смешным и не по-современному чистым текстом Остен и ошметками грэм-смитовских поделок из алфавита был очень заметен, поэтому приходилось себя проверять. Хорошо помогали письма Пушкина. Пушкин, кстати, где-то как Джейн Остен — и я не говорю о том, что они оба проветрили свои родные языки, освободив их от налипшего Тредиаковского и условной Марии Эджворт. У них у обоих замечательные письма остались, очень настоящие, какие люди действительно пишут друзьям и знакомым без оглядки на славу и учебники литературы. Джейн Остен в письмах приятнейшим образом сплетничала, обсуждала купленный муслинчик и фасоны шляпок, Пушкин же — ну все помнят про Жуковского, который срет гекзаметрами…

— А Баратынский ржет и бьется!

— Да, явно не думал человек, как половчее в золотую рамку встать, а для переводчика нет ничего лучше такой настоящей весточки из прошлого.

Современный роман переводить вообще хорошо — Донна Тартт в «Щегле» так отлично Нью-Йорк описала, что когда я туда попала впервые, как раз в 2014 году, то без труда прошлась по маршруту, которым Тео добирался домой из взорванного музея, и отыскала дом Хоби. Тут нужно понимать, что у меня идеальный топографический кретинизм и вообще очень плохо с ощущением пространства, я карту распечатываю, чтобы «Ритц-Карлтон» найти, а он ведь через дорогу от моей работы. Но Тартт создала какую-то эмоциональную карту Нью-Йорка: ворота Центрального парка, зашнурованные железом двери, топиарии в кадках — и по этим меткам ориентироваться оказалось проще. Тартт вообще вся про эмоции — я читала много рецензий, где важные, серьезные люди писали: ну, мол, что это такое — вот здесь нестыковка, вот тут многовато, вот тут бы докрутить, а вот здесь бы отрезать, ну прямо как в ресторан зашли: а мне безглютеновый роман, пожалуйста, — но Тартт вообще не про логику и структуру, она цепляет читателя за душевные внутренности — как те шедевры, о которых в конце книги рассуждает Хоби («Эй, малый, эй, да, я тебе говорю»), — и хоть ты что сделай, а она тебя или поймала на крючок, на дудочку, если хочешь, или нет.

Конечно, было бы круто, если бы я могла прийти на работу, скинуть лубутены и написать: «Кстати, тут есть такая пудреничка, просто вау, парниша, блеск!»

— Я помню это редкое чувство, когда как будто ныряешь в книгу. А потом выныриваешь и некоторое время тратишь, чтобы включиться в свою реальность, — озираешься еще: а где же Нью-Йорк?..

— Да, именно — Тартт в одном из интервью, говоря о своей любви к Стивенсону и Диккенсу, назвала это чувство gleeful, greedy reading — счастливым, жадным чтением, и, мне кажется, к романам самой Тартт это очень применимо. У нее зашкаливает осязательность текста, настоящесть созданного ею мира — и в этом ее огромнейший талант.

— Вы же могли переписываться с Тартт и получать от нее рекомендации по переводу?

— Это тоже очень удобно и скорее облегчает перевод. Плохо, когда автор умер и телефона себе в могилу не провел; вот тогда очень трудно приходится.

— Вы в Facebook просили читателей сообщать про опечатки или ошибки в тексте — вам это пригодилось для того, чтобы допечатать тираж? Что-то ценное прислали?

— Да, штук десять-пятнадцать опечаток мы таким образом выловили, люди читали очень внимательно. Но это были именно опечатки, какие-то пропущенные глупости вроде «Дня мертвецов» вместо «Дня мертвых», что-то такое.

— Вы ведь очень торопились? Я понимаю, что работа происходит немного иначе изнутри, но со стороны это выглядит так: в ноябре 2014 года выходит «Щегол» на 600 страниц, а в ноябре 2015 года в магазинах появляется «Маленький друг» в вашем же переводе. Крутой темп.

— Ну, в «Щегле» было 800 страниц, и закончила я его переводить в конце июля 2014 года, а уже в конце августа знала, что будет новый перевод «Маленького друга», и начала его потихоньку делать. «Друг» объемом поменьше, там 630 страниц русского текста, времени у меня на него было немножко побольше, поэтому темп не крутой, темп самый обычный.

— И при этом вы работаете каждый день в редакции, в Condé Nast, где строгие правила и график.

— Моя работа оказалась скорее в плюс, чем в минус. Я понимаю, что в коллективном бессознательном живет образ переводчика художественной литературы как этакого вольного художника, который не приемлет никаких границ, творит себе где хочет, встает в первом часу пополудни, зябко кутаясь в шаль, долго смотрит в окно или в Фейсбук на проходящую мимо жизнь, а потом ближе к полуночи хватает себя за вдохновение и пишет сразу десять авторских листов. А от графиков и планов у него изжога. Но вот есть совершенно невероятная писательница Ханья Янагихара, которая недавно написала такой американский роман-сенсацию «A Little Life». Он собрал все номинации и вообще все восторженные отзывы критиков, даже тех, которые на завтрак вместо вареного яичка облупливают Джонатана Франзена. И вот она долгое время проработала в Condé Nast Traveller, и ее об этом тоже постоянно спрашивают — мол, да неужели вы творите да еще и в офис ходите? На что она всегда очень спокойно отвечает, что работа в CNT ее научила многому: соблюдать сроки, не ждать музу, внутренне организовываться и сдавать текст вовремя. Так вот для переводчика это вообще самое важное. Особенно про сдавать текст вовремя.

— Это вообще для всех работающих с текстами — самое важное качество.

— И нигде, кроме как в ежемесячном журнале со строгим понедельным графиком сдачи, ты этому волшебному умению не научишься. Янагихара так свой бестселлер и написала — приходила с работы в девять вечера и в течение полутора лет каждый день писала до часу ночи. В выходные — по девять часов. Я переводила примерно по такому же графику и могу сказать, что это работает. Конечно, всегда хочется больше времени. Конечно, хотелось бы «Щегла» переводить года два, а «Маленького друга» можно было бы точить еще лет десять, как раз до следующего романа Тартт, потому что «Друг» для перевода очень сложный и медленный, там много разных голосов, за которые попеременно приходится играть. Но есть издательские сроки и законы, поэтому выключаешь вот эту внутреннюю теплую шаль, садишься и переводишь. Конечно, потом приходилось и огромные куски вымарывать и переписывать заново, и два раза вслух оба романа прочесть пришлось — так ошибки заметнее, но все равно времени всегда будет не хватать, и это надо принять как часть работы.

— А каково это: днями воспевать пудреницы, а потом приходить домой и вот это вот «… поэтому-то все было обставлено с такой пышностью, с такой театральностью, с мрачным ритуальным настроем, словно Китси была какой-нибудь позабытой шумерской царевной…»

— Ну, про пудреницы — это вы очень вольно, но я понимаю, что в том же коллективном бессознательном где-то есть и образ глянцевого работника, который весь такой на стиле и фэшене, высунув кончик языка, пишет какие-нибудь там хве-и-хви и ле-и-ли и как похудеть к воскресенью. Так вот, он живет только в этом бессознательном, больше его нигде нет.

— Нам не поверят.

— Ну еще бы, я и сама охотнее бы верила в то, что каждый день хожу на работу, чтобы там быть просто красивой. Обязательно надо же во что-то такое верить. Можно в инопланетян, а можно — в глянцевого работника. Второе, конечно, веселее. Но я сейчас объясню, как оно все на самом деле. Я вот очень люблю читать книги. И очень люблю производственный жанр. Это когда в книжках очень подробно рассказывается про изнанку какого-то дела: самые яркие примеры — это, конечно, «Аэропорт» Хейли или какой-нибудь относительно свежий «Шелкопряд» Роулинг про книгоиздание. Даже у Тартт в «Щегле» есть элементы такой производственности: работа по дереву, подделки, аукционы, продажа антиквариата. Так вот, глянец — такая же увлекательная производственность. Allure, где я сейчас работаю, — это практически роман: каждый месяц приходится разбираться в чем-то медицинском, химическом или биологическом, и это очень увлекательно. Конечно, было бы круто, если бы я могла прийти на работу, скинуть лубутены и написать: «Кстати, тут есть такая пудреничка, просто вау, парниша, блеск!» — но на самом деле приходится разбираться в том, что такое микроинкапсуляция, зачем парфюмам этилмальтол и как бороться с людьми, которые в 2015 году по-прежнему думают, что зимой нельзя мазать лицо увлажняющим кремом, потому что рожа тут же замерзнет и треснет.

— А что, не замерзнет?!

— Нет. А вы говорите — пудреницы… Это ж дико интересно.

— Но со стороны этой работы никто не видит. Зато вот, пожалуйста, современная столичная девица, которая не ходит в кино, не болтается в парках с лонгбордом, не выпивает коктейли на крыше и не ловит волну на серф-споте — она просто сидит и переводит. Это единственный вариант: сядь и сделай?..

Yep, как говорят американцы. Прямо вот сядь и сделай. Это, наверное, не очень можно понять, но мне кажется, что все очень просто. Кто-то после работы идет в спортзал, например, а я — переводить, потому что мне это занятие приносит ощутимую физическую радость.

— По специальности вы переводчик скандинавской литературы: вы с этим работаете сейчас? Или это не слишком актуально для нынешних издательств?

— По специальности я преподаватель датского языка и художественной литературы, переводчик художественной литературы — это дополнительная специальность. Сейчас с этим не работаю, разве что перевела два сезона сериала «Мост», а вот с книжками не сложилось, но очень хочется, конечно. Датский язык для меня безумно прекрасен, хоть про него и говорят, что он похож на ларингит. Но он как исландская певица Бьорк. Вот красивая Бьорк или нет? Да никто про нее в таких категориях не думает, потому что она космос. Вот и датский язык такой же.

— А если переводить сейчас с датского — то что?

— Даже не знаю, честно сказать. Я пробежалась недавно по датскому книжному магазину. Три четверти — переводная проза, очень много шведов, но прямо вот датского и интересного — такого, чтобы и на экспорт можно было вывезти, — мало. Ну, есть относительно свежий роман Питера Хёга, ну вот Сиссель Йо-Газан написала второй роман, Карстен Йенсен — двадцатый, а Пак Дамсгорд быстренько состряпала что-то актуальное о Сирии, но в целом у меня от современной датской литературы ощущение какой-то — временной, я надеюсь — удивительной замкнутости на себя. Они вот уже лет двадцать пережевывают в литературе обрушившуюся на них инородную социальную ситуацию, когда жили-жили датчане, а потом вдруг пришлось им тоже становиться мультинациональным обществом и как-то двигаться, принимать в свой круг каких-то других людей. (У датских социологов, имен сейчас с ходу точно не назову, есть такое представление типичного датского общества как круга людей — сидят люди кружком, приятно беседуют, все друг к другу лицом, но если ты стоишь у них за спиной, то в круг тебя никто не пустит и к тебе не повернется.)

— И про это целая литература?

— И у них много-много такой литературы, где они всю вот эту новизну стараются к себе в кружок впустить. Вдруг кто-нибудь обнаружит, что в центре Копенгагена есть криминальное гетто или что сосед у человека — наркоман, и это прямо событие, об этом надо писать, думать. У писателя Йена Сёнегорда есть такой старенький рассказ — «Мушки» называется, там про мужика и его соседку. Мужик видит, что у соседки какие-то проблемы, но она его раздражает своим присутствием, потому что как-то надо на нее реагировать, а она ему только мешает, музыку включает, с мужиками ссорится, а потом вдруг затихает — и он такой: ну слава богу. А потом у него в квартире заводятся мушки, такие, как в мусоре бывают. А потом выясняется, что эта соседка под ним в квартире уже полгода как разлагается. И вот этому рассказу — ну лет десять, если не больше, а вот это ощущение в литературе, как людей накрыло соседями, как-то, на мой взгляд, до сих пор отчетливо сохраняется.

— Пользуясь тем, что мы немного знакомы и что я видела у вас в ФБ фотографию вашей квартиры, хочу спросить про тот гибрид кровати со стеллажом. То есть вы правда спите на книжной полке?

— Да, правда. У меня очень маленькая квартира и очень много книг, поэтому мне очень повезло, что удалось купить такую кровать, иначе бы просто пришлось спать на книжной полке, например. Было бы не так удобно.

— А вам не хотелось сделать перерыв после «Щегла»? Ну, уехать года на три на Бали?

— Не, у меня ипотека.

На самом деле я как-то об этом не задумывалась. После «Щегла», наверное, не хотелось — он был очень душевноподъемный, что ли. Там очень много любви внутри самого романа. Тартт в каком-то интервью сказала, что вот читатель получает удовольствие от текста на одном уровне, а писатель, когда пишет книгу, спускается еще на один уровень глубже. Так вот, под всеми этими уровнями удовольствия есть третий — и он переводческий. И вот у Тартт на этом уровне из романа откликается столько любви, что это работает как вечная батарейка — никакой усталости, одно золотое искусство и покой, весь роман — несмотря на наркотические трипы, мрачный Амстердам и смерти — он весь как мастерская Хоби, как палуба «Марии Селесты», сплошной 1835 год, лучи света на деревянных половицах и никакого медийного шума.

— Все, кому я целый год нахваливаю ваш перевод «Щегла», поделились на две части: одни не прочли, а другие каждый день спрашивают, что еще теперь читать и есть ли жизнь после «Щегла». Как хорошо, что вы заново перевели «Маленького друга»!

— Вот с «Маленьким другом» как раз хотелось передохнуть, да. Он многоголосый, очень узенький и тесный, там каждый герой сидит себе, запертый в собственном мирке, и каждый мирок наполовину состоит из снов, придуманных сюжетов, метамфетамина и убойных транквилизаторов. Сестра Гарриет, Эллисон, постоянно спит и не знает, где она и что она. Гарриет, девочка, воспитанная книжным шкафом, живет в мире, придуманном тетками. Мать в отключке после десяти лет транквилизаторов. Отец в отъезде. Кертис — умственно отсталый. Юджин — проповедник. Дэнни и Фариш торгуют наркотиками, но чаще едят их сами. Пембертон бесцельно колесит по городу. У их жизни нет никакого внятного сюжета, никакой любви, одно мыканье героев по замкнутому пространству и отдельные попытки навоображать себе настоящую жизнь. Дэнни хочет уехать, тетки хотят уехать, Гарриет хочет найти убийцу брата, потому как боится, что у нее нет никакой цели в жизни, и решает, что вот тогда и такая цель — игрушечная и очень книжная — подойдет. И вот все это — несмотря на то что на читательском уровне роман движется очень-очень быстро, там постоянно вроде бы что-то происходит и кто-то куда-то по сюжету движется — на переводческом уровне раскручивается крайне медленно, путаются голоса, чужие сны, приходы и попытки запихнуть мир в книжку, а это, конечно, изматывает.

— А «Тайную историю» есть планы переводить?

— Нет, ее очень хорошо перевели Наталья Ленцман и Денис Бородкин, в повторном переводе нет надобности. Это «Маленького друга» пришлось заново, потому что в первом переводе с оригинальным текстом обошлись достаточно вольно и в издательстве «Корпус» решили восстановить справедливость.

— То есть у вас есть лет десять до следующего романа?

— Да, я думаю, что у Тартт такой производственный цикл. Она давно еще сказала, что у нее внутреннего материала где-то книг на пять; вот и посчитайте.

Комментарии

Новое в разделе «Литература»SpacerСамое читаемое

Сегодня на сайте

Долгие дорогиColta Specials
Долгие дороги 

Чешский фотограф Мартин Вагнер проехал от Украины до Сахалина, чтобы понять, как живут люди на территории бывшего СССР

22 июня 201615790