26 сентября 2017Литература
64900

Историк в подполье

Лев Лурье о книге, посвященной историческим сборникам «Память»

текст: Лев Лурье
Detailed_pictureРедакторы «Памяти» и их друзья. Арсений Рогинский, Эдда Райко, Юрий Шмидт, Александр Даниэль, Лариса Богораз, Валерий Сажин, Сергей Дедюлин, Борис Митяшин. Ленинград, май-июнь 1976© Архив Международного общества «Мемориал»

В издательстве «НЛО» вышла новая книга — «Исторический сборник “Память”. Исследования и материалы». В следующем году — юбилей. Первый выпуск «Памяти», подготовленный подпольно в Москве и Ленинграде в 1976 году, был напечатан в Нью-Йорке сорок лет назад.

В сборнике — две обширные статьи. Одна (Барбары Мартин) — об общем историческом и историографическом контекстах, другая (Антона Свешникова) — об истории издания; тут же — интервью с ныне здравствующими редакторами «Памяти» Арсением Рогинским, Сергеем Дедюлиным, Валерием Сажиным, Алексеем Коротаевым, Дмитрием Зубаревым, Александром Даниэлем и аннотированное содержание пяти вышедших в СССР в 1976—1981 годах (и перепечатанных на Западе в 1978—1982 годах) сборников.

В статье канадского историка Барбары Мартин «От ХХ съезда к “Архипелагу ГУЛАГ”. Появление альтернативного исторического дискурса в советском диссидентском движении (1956—1975)» сборники «Память» становятся частью процесса, начатого такими разными авторами, как Рой Медведев, Антон Антонов-Овсеенко, Александр Некрич и особенно Александр Солженицын, — попытки взглянуть на историю России XX века независимо от цензуры и официоза. Я бы добавил сюда и появившиеся тогда в тамиздате воспоминания Льва Троцкого, Бориса Николаевского, Юрия Анненкова, Н. Валентинова, книги Роберта Конквеста, Милована Джиласа, Ричарда Пайпса.

Интерес к потаенной отечественной истории соединился с некоторыми особенностями самосознания и эстетики редакторов «Памяти», прежде всего, ленинградской группы — бродильного начала затеи с альманахом тогда тридцатилетнего Рогинского и его чуть более молодых сверстников — Дедюлина и Добкина. Наступало «длинное время» застоя — профессиональная гуманитарная деятельность становилась практически невозможной. Двери окончательно закрылись после Праги.

© Новое литературное обозрение, 2017

Одним из ответов стала для начинающих ленинградских поэтов и прозаиков созданная кругом Виктора Кривулина «вторая литературная действительность» — система неподцензурных машинописных журналов, альманахов, сборников, семинаров. В катакомбы уходит и гуманитарное знание. Параллельно Рогинскому и его коллегам Виктор Антонов и Александр Кобак готовят подробно комментированный список снесенных храмов; Абрам Гинзбург и Борис Кириков — полный перечень всех дореволюционных построек Петербурга; Леонид Жмудь, Дмитрий Панченко, Сурен Тахтаджян издают машинописный журнал «Метродор», критикующий не только официальную, но и модную тогда структуралистскую филологию.

Для всех этих затей характерен неслыханный, кажущийся избыточным перфекционизм, восходящий в случае «Памяти» к блестящим советским историкам литературы и публикаторам: Юлиану Оксману, Борису Томашевскому, учителю Рогинского по Тартускому университету Юрию Лотману. Школа комментария, как и школа художественного перевода, и школа детской литературы, позволяла в советских условиях и «жить не по лжи», и официально заниматься гуманитарным знанием. У меня никогда не было редактора и соавтора въедливее Арсения Рогинского, он заставлял по многу раз переписывать текст в поисках неземного совершенства, требовал исчерпывающей глубины комментария — и библиотечной, и архивной.

В этой щегольской тщательности содержался непроизнесенный упрек брежневской действительности, где качество неизменно и все больше приносилось в жертву количеству и официозу.

Барбара Мартин возводит корни «Памяти» к диссидентскому движению. Мне кажется, что это пересекающиеся, но все же совершенно разные явления. Конечно, в редколлегию сборника входили Лариса Богораз и Александр Даниэль, связи с правозащитниками были обширными и близкими. Но метод московских диссидентов — открытая апелляция к общественному мнению — для «Памяти» не годился.

Владимир Буковский пишет в своих мемуарах «И возвращается ветер»: «Отчего ленинградцы всегда заговорщики? Откуда у них эта подпольная психология? В Москве, как в большой гостиной, всегда найдешь, кого хочешь, всегда тут же познакомят — и просить не надо». Ответ прост — в Ленинграде, в отличие от Москвы с ее посольствами и иностранными корреспондентами, за прямую крамолу сразу сажали. «Память» была изданием подпольным. Рогинскому с товарищами удалось под носом у Большого дома собирать бьющие наповал советскую официальную историографию сборники документов и воспоминаний.

Что роднило основателей «Памяти» с московскими инакомыслящими, так это отсутствие идеологических догм. В сборниках печатались мемуары красных и белых, христиан и коммунистов, активных борцов с большевизмом и его случайных жертв. В 1970-е еще живы были люди, участвовавшие в меньшевистском подполье, в антисталинских коммунистических оппозициях, в религиозных кружках 1920-х годов. Их воспоминания ушли бы с ними, если бы составители сборника не таскали к ним тяжелые тогдашние катушечные магнитофоны и не расшифровывали потом эти записи. Опубликованы были и воспоминания тех, кто не боялся печататься под своим именем, — Револьта Пименова, Кирилла Косцинского, Юрия Гастева. Ну и, наконец, то, что и привело в 1981 году Арсения Рогинского в лагерь: публикации материалов из советских архивов.

Чтобы попасть в архив, требовалось официальное отношение — из НИИ, университета, редакции. Никакой печати: бланк, подпись научного руководителя или заказчика. Каждый из нас, так или иначе участвовавших в «Памяти», занимался разными сюжетами. Электронной почты и сканера не было. Поэтому поручитель, хорошо знавший исследователя, находясь в другом городе, давал ему «открытые листы» — чистые бланки с подписью, куда доверитель вписывал темы исследований — «Предки декабриста Каховского», «История ленинградского водопровода» и т.д. Арсению Рогинскому (как и мне) такие бланки давал заведующий кафедрой истории СССР досоветского периода Саратовского университета профессор Владимир Пугачев.

Авторы «Памяти» конспирировали свои занятия в архивах. Выбирались обычно дела, где кроме документа, упомянутого в названии, содержалось еще что-то потаенное и ценное. Скажем, в архиве Веры Фигнер помимо обычных писем приятельниц под теми же номерами, в тех же делах лежали письма из ГУЛАГа и ссылок. Идентифицировать опубликованные в «Памяти» дела как переписанные из известного архива было сложным делом. Но КГБ в конце концов с ним справился: уверен, не без оперативной помощи кого-то, близкого к редакции.

Арсений Рогинский получил четыре года лагерей за «подделку отношений в архив». Вышел, отсидев весь срок, возглавил «Мемориал». Его товарищи продолжили «Память» уже вполне легальными (после 1990 года) сборниками «Минувшее», «Звенья» и «Лица». Со времен «Полярной звезды» и «Былого» ничего подобного «Памяти» в России не было. Надеюсь, и не будет.

Исторический сборник «Память». Исследования и материалы. Сост. Б. Мартин, А. Свешников. — М.: Новое литературное обозрение, 2017. 400 с. 


30 сентября редактор раздела «Литература» Глеб Морев прочитает лекцию «Какая литература нам не нужна?» в рамках лекционного марафона COLTA.RU «Новая надежда. Культура после 17-го».

Комментарии

Новое в разделе «Литература»SpacerСамое читаемое

Сегодня на сайте