14 июля 2017Литература
45070

Убийство чести. Хельсинки. 1930-е годы

Фрагмент книги Рене Нюберга «Последний поезд в Москву»

 
Detailed_picture© Getty Images

COLTA.RU публикует фрагмент книги «Последний поезд в Москву» Рене Нюберга — финского дипломата, работавшего во многих странах, в том числе в СССР (1970-е) и в РФ (2000—2004). Однако в повествовании Нюберг лишь касается этой стороны своей жизни. Главным для него оказывается другое — реконструкция прошлого. Так появилась история о матери Рене Нюберга. А в эту историю вплелась еще одна — о том, как во время Второй мировой войны удалось спастись его родным — Маше и Йозефу Юнгманам. Книга Нюберга выходит в издательстве Corpus.

Мои родители Фейге (Фейго, Фанни) Токациер (из финской ветви Токациеров) и Бруно Нюберг познакомились, по всей видимости, еще в 1934 году. На прекрасном кольце с аквамарином, перешедшем по наследству к моей жене, выгравирована надпись: «6.1.1935 Б». У моей жены хранится и обручальное кольцо — платина с бриллиантом — с гравировкой: «3.12.1936 Бруно». Отец был спортсменом и первым председателем Союза тяжелоатлетов Финляндии. В 1952—1960-х он был президентом Всемирного тяжелоатлетического союза. Спортом занимались и трое братьев моей матери. Младший, Якоб, и один из близнецов, Мейшу (Мозес), занимались тяжелой атлетикой. Второй брат-близнец, Мему (Абрам), был известным спринтером.

Бруно влюбился в красавицу-сестру, и это обеспокоило ее отца, Мейера Токациера. Он отправил Фейго в Ригу, к своему брату Абраму Тукациеру, в семье которого воспитывались четыре дочери. Старшая, Маша (Мария), была на пару лет моложе моей матери, и кузины дружили с давних пор. Лето 1929-го мама провела в Риге, следующим летом Маша гостила в семье дяди в Хельсинки.

Поскольку в Хельсинки жило всего чуть более 200 еврейских семей, найти подходящего жениха было нелегко. В Риге еврейское население было куда больше (на 1940 год — около 50 тысяч). Расчет был на то, что в музыкальных кругах Риги отыщется потенциальный жених. Маша окончила весной 1936-го Рижскую консерваторию по классу преподавания игры на фортепиано. На концерте по случаю окончания учебного года Маша, по свидетельству местной русскоязычной газеты, играла Первый фортепианный концерт Рахманинова фа-диез минор «и имела большой успех».

© Corpus

Весной 1937-го мама с Машей жили в одной комнате просторной квартиры Тукациеров в Риге. Мама рассказала Маше о своей тайной помолвке с Бруно. Маша дала совет: «Если любишь Бруно, слушай только свое сердце». Бруно запомнил это и поблагодарил Машу, когда они встретились в 1957 году в Юрмале.

В Риге мама выучила немецкий и до конца жизни говорила на нем с очаровательным прибалтийским акцентом. «Livet vаr gott i Riga» («Жизнь в Риге была прекрасной»), — часто повторяла она уже в старости. Однако еврейского мужа она там не нашла и возвратилась в Хельсинки. В августе 1937-го они с Бруно поженились.

Мама знала, что делает, но не предполагала, каковы будут последствия.

Мама собрала вещи, покинула дом на Лённротинкату и отправила отцу телеграмму: она вышла замуж за Бруно и отправляется в свадебное путешествие в Стокгольм. Мейер немедленно отнес в полицию заявление о том, что его дочь сбежала, похитив из кассы деньги, принадлежащие семейному бизнесу.

Полиция задержала мою мать на причале в Турку, когда она садилась на паром. Свадебное путешествие не успело даже начаться. Близнецы предоставили в распоряжение полиции отцовский «Паккард», и маму среди ночи привезли обратно в Хельсинки. Несмотря на протесты братьев, отец тоже поехал с ними. В Хельсинки беглянку заключили под стражу.

Атмосфера во время полицейского допроса, состоявшегося на следующий день, была более чем напряженной. Из протокола следует, что особенно сыпал оскорблениями Абрам, говоря, что лучше убьет сестру, чем увидит ее замужем за Бруно. Впоследствии в суде он это отрицал. Сестра матери, Рико (Ривке), тоже присутствовавшая при допросе, назвала сестру шлюхой и добавила: «Лучше бы ты умерла и никогда не рождалась», — после чего ей велели покинуть участок.

Абрам угрожал моему отцу физической расправой. Из протокола следует, что сотрудник угрозыска Вяхтер, услышав угрозы Абрама, посоветовал моему отцу обзавестись оружием. Такие слова из уст полицейского в сегодняшней Финляндии трудно понять. Отец последовал совету — маузер 1914 года, который он приобрел, до сих пор хранится у меня, правда, в нерабочем состоянии.

Уже на причале в Турку горячий Абрам махнул рукой на якобы похищенные деньги и подтвердил, что важнее всего было «привезти Фейго обратно в Хельсинки».

Когда дело рассматривалось в городском суде, ложное обвинение испарилось, и все повернулось против обвинителей. Мейера обвинили в незаконном лишении свободы и приговорили к семи месяцам условного заключения. Процесс шел в четыре заседания. Апелляционный суд Турку в июле 1940-го заменил условный срок реальным, что подтвердил Верховный суд в мае 1941-го.

Когда 22 августа 1937 года, в воскресенье, Фейго освободили из полиции, Абрам позвонил в участок и соврал, что у Мейера сердечный приступ и он умирает. Фейго привезли вместе с инспектором уголовной полиции на Лённротинкату для перекрестного допроса (отца и дочери). Но из-за состояния здоровья отца план не удался. Как зафиксировано в протоколе, Фейго плакала, держала лежащего в кровати отца за руку. Он повторял: «Ты никуда не поедешь», — а Фейго отвечала согласием.

Мотивы Мейера были ясны, и он открыто сообщил о них в заявлении. Он хотел любым способом предостеречь дочь от «судьбоносной» ошибки. Он обвинял дочь в том, что она опозорила его. Фейго в своем заявлении подтверждает, что отец прибегнул к заведомо ложному доносу, чтобы помешать браку, который, по его мнению, не только вел к разрыву с верой, но и сулил дочери в будущем лишь несчастье. По мнению Фейго, полиция была введена в заблуждение с целью «разлучить меня с мужем и против моего желания принудить меня вернуться домой». Она добавляет, что заявления о хищении, если о таковом и шла речь, полиции сделано не было.

Процветающий магазин мужской одежды Мейера был типичным еврейским семейным бизнесом. Невозможно, утверждала Фейго в суде, рассматривать внутрисемейные конфликты в суде. Хищение было придумано лишь для того, чтобы вовлечь в дело полицию. «Все мое преступление заключалось в браке с христианином», — утверждала моя мать.

Согласно протоколу, Фейго более месяца находилась в отцовском доме на Лённротинкату, где проживали и остальные четверо взрослых детей. Отец отрицал обвинения дочери в том, что держал ее дома помимо ее воли. Единогласно отец и дочь утверждают, что Фейго покинула Лённротинкату 3 ноября 1937 года и отправилась к Бруно на Меримиехенкату. Что произошло за эти пять с лишним недель, выяснить уже не удастся. В чем в реальности заключалось «лишение свободы», вменяемое Мейеру в вину, также остается неясным. Ничто не указывает на то, чтобы к дочери применялось физическое насилие, однако психологического, если вдуматься, хватало. Фейго утверждает в заявлении, что ее удерживали в родительском доме силой и угрозами, пока она не набралась смелости и не сбежала.

Если бы Фейго захотела после всего вышеописанного развестись с Бруно, ее было бы несложно понять. Но 27-летняя Фейго была верна своему решению. Она ушла из отцовского дома в дом мужа. До этого они два года были тайно помолвлены. Это был окончательный разрыв с семьей и старым миром. И Фейго ни разу не оглянулась.

Моя мать пережила своих братьев и сестер. Во время Зимней войны она однажды встретила своего отца в бомбоубежище. Мейер взглянул на дочь и произнес: «Чтоб тебя убило первой же бомбой!»

Помиловали Мейера или приговор был исполнен? Я слышал от родителей, что Мейера помиловал президент республики.

Под старость мама часто вспоминала о своей матери и редко — о братьях и сестрах. Уже в очень преклонном возрасте она однажды призналась, что простила отца, поскольку тот не мог поступить иначе. Он был пленником своей веры. Мне же часто приходит на ум, что отец и дочь во многом друг друга стоили: оба имели сильный и неуступчивый характер.

Когда маме было уже за 90, я привез к ней в гости племянника, Бена Грасса. Зрение у нее к тому времени ослабело, но все же она разглядела Бена из-за затемненных очков и тут же перешла к делу — спросила по-шведски: «Бен, ты женился на христианке? И как к этому отнеслась твоя мать? Это же все равно что плевать в собственный стакан». При этом мама, разумеется, знала, что жена Бена перешла в иудаизм и воспитывала их троих детей в еврейской вере. Бен, в прошлом исполнительный директор крупного предприятия, как мальчишка, сидел на краешке стула и со всем соглашался. Этот визит был важен, поскольку Бен желал примирения. Своим приходом к тетке он подтвердил это.

Семья матери одобряла Бруно до тех пор, пока он был лишь приятелем братьев. Но как только он стал мужем Фейго, он сразу превратился во врага. Мейер утверждал в суде, что даже не знаком с Бруно.

Интересно также, что только один из близнецов, Абрам, а также сестра, Рико, проявили агрессию. Следователи, конечно, упоминают в своих записях обоих близнецов, однако Мозес, согласно судебным протоколам, оставался безучастным. Фейго, впрочем, в своем заявлении упоминает о давлении со стороны обоих братьев — то есть близнецов, поскольку младший из братьев, Якоб, в бумагах ни разу не упоминается.

Разрыв Фейго с семьей был подобен убийству чести, хотя до настоящего убийства, несмотря на угрозы, не дошло. Семья объявила Фейго умершей и полностью исключила из своей жизни.

На самом деле брак еврейской девушки с иноверцем не был чем-то исключительным, скорее, наоборот, это была обычная история, и все ее участники твердо знали, как в таком случае следует поступать. В обжаловании, адресованном Верховному суду осенью 1940-го, Мейер полагает, что брак, заключенный его дочерью с христианином, навлекает на него позор, выставляет его в максимально дурном свете и является ошибкой. Исходя из того, что я слышал, Мейер признал бы моего отца, «если бы он даже был дворником, главное — евреем».

Брак еврейки с неевреем означает с точки зрения ортодоксального иудаизма «необратимую утрату неприкосновенности и святости». Это также ведет к отлучению от религии, разрыву связей и символической смерти.

Заявление Мейера и в особенности предъявленное дочери обвинение в том, что она опозорила отца, — это практически слово в слово жалоба главного героя «Скрипача на крыше», Тевье-молочника. Его дочь Хава также вышла замуж за христианина, но, в отличие от Фейго, попыталась вернуться к отцу. Когда ее сестра просит у отца снисхождения к ней, отец произносит: «А боль, которая по сей день сжимает мне сердце, когда я вспоминаю, что она с нами сделала, на кого нас променяла!»

«Тевье-молочник» Шолом-Алейхема известен в основном благодаря бродвейскому мюзиклу «Скрипач на крыше», в котором сюжет подвергся изменениям и стал более оптимистичным. Написанная же на идиш книга замечательно свидетельствует о трагическом моменте из жизни штетла, еврейского местечка в дореволюционной России. Одна из дочерей Тевье вышла замуж за революционера, вторая — за бедного портняжку, третья увлеклась донжуаном, забеременела и покончила с собой, четвертая отдалась спекулянту, который, потеряв все, уехал в Америку. Пятая же дочь, Хава, вышла замуж за русского, то есть христианина, и именно от нее отрекся отец. Семья отсидела предписанную традицией шиву — семь дней скорбела по живому ребенку.

То же самое произошло в семье Токациеров в Хельсинки в 1937 году. Отец читал в синагоге кадиш скорбящих — поминальную молитву, семья отсидела шиву. Сидение шивы также подразумевает прием соболезнований и слов утешения от друзей и родственников. Интересно, кто осенью 1937-го приходил высказать Токациерам соболезнование в связи со смертью живой дочери?

Журналист Рони Смолар обосновывает решение семьи с точки зрения ортодоксального иудаизма: «Для семьи ортодоксального еврея брак ребенка с неевреем равносилен его смерти. Так же как и по умершему, по нему надлежит скорбеть в течение 11 месяцев: носить траур, читать в синагоге соответствующие молитвы; такой изменивший вере ребенок выносится за пределы семьи. Его просто более не существует».

Финские законы тем не менее не признают отлучения от наследства. При составлении описи наследства Мейера Токациера в мае 1966-го моя мать была включена в число наследников, хотя ее интересы пришлось защищать адвокату.

Снятый в 1986 году фильм «Мы всегда говорим “До свидания”» повествует о судьбе американского военного летчика (его играет Том Хэнкс). Он получает ранение в Северной Африке, его отправляют долечиваться в Иерусалим, где он встречает девушку из рода ладино. Ладино — ортодоксальные евреи, в XVI веке покинувшие Испанию и сохранившие язык, так называемый еврейско-испанский. Связь молодых приводит к разрыву девушки с семьей. Особенно сурова мать, а братья буквально рвутся в драку. Правда, один из братьев защищает сестру и иронически предлагает братьям: ну что, давайте теперь закидаем ее камнями? Отец проявляет больше понимания, но и он спокойно заявляет: «Если выйдешь замуж за христианина, ты мне больше не дочь». Я рассказал об этом фильме матери, тогда уже довольно пожилой. Дослушав, она заметила: «Это кино про меня».

Перевод с финского Евгении Тиновицкой

Комментарии

Новое в разделе «Литература»SpacerСамое читаемое

Сегодня на сайте

Дом для хрусталяКино
Дом для хрусталя 

Кино глазами инженера — «Любить человека» во Дворце пионеров на Воробьевых горах

18 августа 20178590
Новый запретСовременная музыка
Новый запрет 

Как тверской арт-панк-коллектив «Ансамбль Христа Спасителя и мать сыра земля» превратился в самую опасную рок-группу в России

15 августа 2017117390