21 марта 2018Мосты
46000

Криста Вихтерих: «Я — феминистка поколения 70-х — 80-х, и мы должны защищать то, чего мы добились»

Юлия Смирнова поговорила с известной немецкой феминисткой об эволюции женского движения и самых острых его вопросах на сегодня

текст: Юлия Смирнова
Detailed_picture© Heinrich-Böll-Stiftung

Уже послезавтра в Москве начинается большой симпозиум по гендеру «Женщины, мужчины и дивный новый мир», организованный внутри проекта «Общественная дипломатия. ЕС и Россия». На него можно попасть 23—24 марта в DI Telegraph.

Мы уже представляли некоторых его участниц — российскую активистку Алену Попову и венгерского профессора в области gender studies Андреа Пето.

Сейчас специально к симпозиуму Кольта решила поговорить с Кристой Вихтерих, которая, к сожалению, не сможет приехать в Москву, но поддерживает издалека этот проект.

Криста Вихтерих говорит про свою жизнь, что это не строгая и прямая карьерная лестница, а зигзаг и печворк. Ее молодость пришлась на 70-е годы, когда феминизм в Германии был на пике популярности. В 1971 году журнал Stern вышел с обложкой «Мы сделали аборт» — 374 женщины признавались в том, что нарушили закон о запрете абортов, который тогда действовал в Германии. Активистки того времени следовали лозунгу «Личное — это политическое», основывали первые женские центры и «женские пространства» в университетах, участвовали в уличных акциях. После защиты своей диссертации по социологии Вихтерих решила отправиться в Иран и Индию, где преподавала немецкий язык и культуру, работала журналисткой в Кении. Для Вихтерих все связано со всем: экология, экономика, права женщин и глобализация, теория и практика, работа в университетах и активизм. Она понимает феминизм по-своему: как борьбу женщин не только за собственное, но и за общее равноправие. Вихтерих считает, что идеи и принципы 70-х актуальны и сейчас.


— Одна из главных тем, обсуждаемых сейчас в мире, — это экономическое неравенство. Как это отражается на положении женщин?

— Во всем мире оплачиваемая работа основывается на неоплачиваемой. Неоплачиваемую — это уход за детьми, пожилыми родственниками, работа по дому — в основном выполняют женщины. И это такая подушка, на которой располагается любая экономика, неважно, капиталистическая или нет. В последнее время все чаще говорят о том, что эту работу по уходу за всем живым, «социальное воспроизводство», нужно больше принимать во внимание, а не ограничиваться разделением на производство и воспроизводство, о котором писали Маркс и другие экономисты.

Конечно, во всех обществах есть эта норма: мы должны расти. Экономика должна расти, мы должны быть эффективными и конкурентоспособными. Глобализация все это только дополнительно усиливает. И все это отражается и на отношениях полов. То, как обстояли дела на Западе раньше, когда женщины не были вовлечены в рынок труда и производства или обеспечивали только дополнительный заработок, — так с точки зрения капиталистических принципов роста и эффективности продолжаться дальше не может. Женскую рабочую силу тоже необходимо использовать. Например, Всемирный банк говорит, что женщины — это главный мотор экономического роста, женщин нужно вовлекать в рынок труда.

— Что же в этом плохого?

— Конечно, исключение женщин из рынка труда было проблемой. Но и их включение тоже стало проблемой. В результате мы видим, что женщины часто работают с неформальными контрактами или на полставки. Они не работают на равных условиях, а используются концернами как дешевая рабочая сила.

Капиталистическая система, нацеленная на получение прибыли, всегда пытается получить ресурсы для роста — и природные, и человеческие — как можно дешевле. И здесь и неоплачиваемая, и низкооплачиваемая работа, которую выполняют женщины, очень полезна, она помогает всей системе функционировать. У нас на Западе женщины получают меньше мужчин и за квалифицированную работу.

Но мы сейчас с вами говорим о стратегии достижения равноправия — как сделать так, чтобы мужчины и женщины получали равную оплату за равный труд, равные пенсии, были равно представлены на высших этажах концернов и власти для принятия решений. Например, предлагаются фиксированная минимальная заработная плата или квоты. Уже тут мы сразу видим, что в Германии, например, государство не хочет продвигать квоты, а предлагает концернам самим заняться регулированием. Но речь в любом случае идет о том, что мы можем сделать в рамках существующей системы.

И тут возникает вопрос: а можно ли изменить всю систему? Что можно сделать, чтобы женщины не только догоняли в экономике мужчин, homo economicus? Это значит, что мужчины должны измениться и взять на себя больше работы по уходу за детьми и домом. Сейчас это совсем не проблема, потому что новые технологии так или иначе приводят к тому, что многие рабочие места, в том числе для мужчин, становятся ненужными.

— Как это можно конкретно воплотить в жизнь?

— Нужно не просто предлагать женщинам работать, но делать так, чтобы было достаточно детских садов или школ, в которых дети могут находиться целый день. Или, например, отпуск по уходу за детьми для мужчин в Германии — это шаг в правильном направлении. Но все меняется очень и очень медленно. Я считаю, что изменения невозможны без полного изменения системы. Пока ее целью являются прибыль и рост, будет продолжаться эксплуатация ресурсов. И даже если, грубо говоря, немецкие женщины будут получать столько же, сколько немецкие мужчины, всегда будут возникать новые низшие классы — например, мигранты. То есть пол — это только одна из категорий, связанных с эксплуатацией. Но есть еще и цвет кожи, происхождение, классы, которые все еще существуют. Как можно изменить всю эту иерархию? Мне кажется, это возможно только путем радикальной демократизации экономики. В этом для меня заключается феминистский подход: он шире, чем просто равноправие мужчин и женщин.

— Да, вы не раз говорили, что для вас важно различие между равенством полов и феминизмом. Что вы имеете в виду?

— Объясню на примере. После Второй мировой войны в Основном законе Германии появился параграф, запрещающий женщинам службу в армии. Вокруг было много дискуссий, и в рамках борьбы за равноправие женщинам все-таки разрешили служить. Это позиция равенства полов: во всех процессах и областях женщины должны иметь те же права, что и мужчины. А феминистская позиция в этом конкретном случае утверждает: для нас пацифизм и борьба за мир важнее равенства полов.

Или, например, если мы посмотрим на политику Всемирного банка, то она направлена на то, чтобы все женщины получили равный доступ к земле и к семенам, но эти семена предлагают им агропромышленные концерны. На это многие женщины с «глобального Юга» говорят: но мы этого не хотим, мы хотим, чтобы семена принадлежали нам самим, мы хотим выращивать собственные семена. И здесь для меня феминистские цели, а не задачи равенства, тоже обладают приоритетом.

— В Германии разные группы по-разному понимают феминизм.

— Конечно. После второй волны женского движения, которая в разных странах пришлась на 60-е — 80-е годы, началось сильное дробление. Женщины начали делиться на группы: лесбиянки, мигрантки, чернокожие женщины и так далее. Все начали говорить друг другу: вы совсем в другом положении, вы более привилегированные, чем мы. Женское движение изначально было всегда основано на идентичности: мы, женский пол. А потом оно разделилось на много разных идентичностей: мы, африканские женщины в Западной Европе, или мы, восточноевропейские женщины в Западной Европе. И это привело к тому, что женское движение как одно большое движение почти исчезло с улиц. И возник даже страх перед тем, чтобы говорить «мы». Я, например, лично начала бояться говорить: я требую того-то и того-то для «нас». Ведь другие женские движения должны говорить сами за себя, я не могу говорить за других.

— Но, например, с началом движения #MeToo это «мы» вернулось?

— Да, в последнее время происходит возвращение женского движения. #MeToo — это движение против насилия. А в Испании в этом году 8 марта были огромные демонстрации с требованиями, которые касались и оплачиваемой, и неоплачиваемой работы. Важно, что возникает новый активизм.

— Вы даже называете себя scholar activist.

— Это связано с тем, что я — феминистка поколения 70-х — 80-х годов. Тогда важной целью было преодолеть разделение теории и практики в женском движении. Мы не хотели, чтобы возникло несколько классов феминисток — с одной стороны, новая элита, те, кто работает в университетах и занимается теорией, а с другой стороны, те, кто борется за улучшение положения женщин на практике. С тех пор эта идея меня не покидала. Когда я начала преподавать в университетах, я всегда старалась сохранить контакт с активистками и самой принимать участие в кампаниях. Мне это не всегда хорошо удавалось, но я продолжаю к этому стремиться. Мне кажется, что моя связь с активизмом дает мне другой подход, я всегда смотрю на то, как моя тема на практике обсуждается в общественных движениях.

— Вы несколько лет работали в Иране и Индии. Это как-то изменило ваши взгляды?

— На Западе мы всегда говорили про патриархат и подразумевали, что он везде одинаков. Но если посмотреть внимательно на разные общества и культуры, то видно, что патриархат и насилие против женщин могут существовать в очень разных формах. Насилие — это центральная тема везде, потому что отношения полов — это иерархические, властные отношения. Но как эта иерархия проявляется, может зависеть от культуры или религии. Тема сексуальных и репродуктивных прав людей, разных людей, не только женщин, но и гомосексуалов, транс- или интерсексуалов — это, скорее, общие отправные точки, от которых можно отталкиваться, чтобы искать общие стратегии, формулировать общие правовые требования и влиять на политику. И еще есть общая экономическая рамка неолиберальной глобализации.

— В Германии Ангела Меркель, женщина из консервативной партии, много лет возглавляет правительство. Как это отразилось на положении женщин в политике?

— Меркель — не феминистка, она сама говорит об этом. Я знаю ее с тех времен, когда она была министром по делам семьи и женщин. Все темы, связанные с феминизмом и равноправием, были ей чужды, она ведь выросла в ГДР, в обществе, где людям говорили: вы уже достигли равноправия. Она получила отличное образование, у нее были прекрасные карьерные возможности. Но я слышала от разных членов правительства, что стиль руководства у нее более интегративный, коммуникативный, особенно по сравнению с авторитарным стилем Шредера. Она очень сильно поддерживала женщин, говорила, что они должны становиться министрами. В немецком обществе ее, конечно, часто называют «мамочкой», но уважают ее за то, что она, женщина, занимает этот пост. У всего этого есть позитивный эффект. Но есть и другие факторы. Например, в новом парламенте меньше женщин, чем в предыдущем. Так что с вопросом равноправия в политике мы делаем то шаг вперед, то шаг назад.

— Вы упомянули ГДР, там ситуация с правами женщин была похожа на ситуацию в Советском Союзе. Видны ли эти различия сейчас?

— Когда после объединения Германии мы, западные феминистки, встретились с женщинами из ГДР, только тогда нам стало ясно, насколько велики были различия между нами. В том, что касается профессий, работы или детских садов, женщины из ГДР были явно впереди нас. В Берлине еще до совсем недавнего времени было заметно, что в восточной части с детскими садами все хорошо, а в западной — катастрофа. Но мы заметили, что женщины из ГДР придавали меньшее значение таким темам, как насилие или харассмент, которые были важны для нас. Из-за этого было много споров вначале. Ну а сейчас тема различия Запада и Востока в Германии уже никакой роли не играет.

— После распада СССР многие женщины в России говорили, что им не нужен феминизм. Почему так происходило?

— Никто ведь в СССР не пытался, скажем, интегрировать мужчин в «женские профессии». Все было наоборот: советская модель базировалась на том, что эмансипация женщин происходила через их участие в производстве. В результате нормативное участие женщин в производстве стало восприниматься ими как принуждение. Маятник как бы качнулся в другую сторону. У женщин возникло желание индивидуальности, а она виделась, прежде всего, в частном, в семейной жизни, в религии, в роли матери. Ведь эта роль в большой степени может наделять жизнь смыслом. Когда женщины разочаровываются в работе и видят, что полного равенства они все равно не смогли добиться, тогда они начинают искать другой смысл жизни и другую идентичность.

Но в последнее время в западном обществе индивидуализация тоже только усиливалась, правда, другая. Ответственность каждого отдельного человека за свою жизнь все время увеличивалась. Женщинам говорили: сейчас у вас есть равные шансы в образовании. Теперь смотрите, как вы можете продать себя на рынке труда, постоянно себя улучшая и становясь все быстрее, красивее и эффективнее. Это неолиберальная модель. Теперь маятник опять-таки качнулся в другую сторону, и возникло стремление к общности. Мне кажется, что стремление назад, к иерархической семье, за которое выступают правые, тоже с этим связано. От индивидуализации, исчезновения социальных связей у людей возникает чувство страха. Ответ правых консерваторов на это — возвращение к старым семейным структурам. Но, с другой стороны, можно подумать над тем, какие другие общие структуры мы можем создать. Например, в Германии есть проекты общих садов или домов, в которых живет несколько поколений людей, не связанных между собой родством.

— Что стоит сейчас для вас на повестке дня?

— Мне кажется, ошибкой женского движения было думать, что мы находимся на пути постоянного прогресса. Нам всегда казалось: когда мы чего-то достигнем, когда это будет закреплено в законе и принято обществом, это так и останется для всех следующих поколений. А сейчас права, которых мы уже добились, снова ставятся под вопрос. Я имею в виду право на аборт и вообще право на равенство. Снова подчеркиваются биологические различия, снова речь идет о «естественном» положении вещей, и семья видится центром природного порядка. А там, где речь идет о природе и религии, утверждаются нормы того, что такое женственность и как она должна подчиняться мужественности. При этом все гендерные исследования видели это как социальный конструкт, то есть то, что можно изменить. Мы должны защищать то, чего мы добились.

Комментарии